Валетудинарий — госпиталь.
Пожалуй, Титу тоже хотелось, чтобы сейчас его кто-нибудь навестил. Но никто не приходил. Декурион не обижался. Не приходят, значит, всё у них хорошо, его советы не нужны, а жаловаться он не привык.
Он не знал, что когда его, полумëртвого, привезли в Апул из сгоревшего кастелла бревков, то в легионном валетудинарии все забегали, будто ошпаренные. Примчался сам Адриан, хотя ему в тот день, канун выступления, и без того забот хватало. Он в весьма резких выражениях потребовал немедленного отчëта о состоянии своего клиента. Разумеется, толку в тот момент от легата никакого не было, о чëм ординарный медик Минуций Дентат, главный вулнерарий Тринадцатого, не преминул ему сообщить с нескрываемым раздражением.
Вулнерарий — специалист по ранам, хирург.
Адриан повращал глазами и удалился, чтобы через некоторое время вернуться в компании Статилия Критона.
Медики Тринадцатого обмерли от изумления и испуга — это же едва ли не сам Эскулап к ним с Олимпа спустился. Ну или Асклепий (большая часть легионных медиков были эллинами). Однако личный врач императора вëл себя исключительно корректно. Не стал давить авторитетом и влезать в ход операции, которая вовсю уже шла. Ограничился ролью наблюдателя, дал один совет, а потом доложил легату, что Минуций действовал исключительно умело, в высшей степени грамотно и он, Тит Статилий Критон, лучше бы пациента не зашил. То была чистейшая правда — в практике Статилия, пользовавшего семейство цезаря, раны попадались чрезвычайно редко. Он лучше разбирался в мигренях Помпеи Плотины, супруги императора.
Адриан в такие тонкие материи вникнуть не стремился. Раз сам Статилий работу похвалил, значит она сделана хорошо, этого достаточно. Ну что же, теперь оставалось лишь уповать на милость Юпитера, Наилучшего, Величайшего. И Аполлона, конечно же, ибо он — главный божественный целитель, даже вперёд Асклепия в клятве Гиппократа назван.
Адриан кивнул и удалился. Больше он в валетудинарии не появился, да и не мог — Первый легион Минервы и Пятый Македонский с приданными им шестью вспомогательными когортами двинулись на север, добивать остатки немирных варваров.
В Апуле остался Тринадцатый и установилась непривычная тишина. Сюда, в ретентуру, часть лагеря наиболее удалëнную от ежедневной суеты долетало не так уж много порождаемых ею звуков.
Страдальцев здесь, судя по разговорам врачей и капсариев, сейчас собралось немного. Тит не знал, есть ли кто-то поблизости из переживших бойню в кастелле.
За двадцать шесть лет службы Лонгин повидал медиков всякими. Редко расслабленными, в чистой одежде. Чаще деловитыми, нахмуренными, даже в мирные годы всегда занятыми. Летом в легионах понос, зимой простуды, присесть и передохнуть некогда. Приходилось видеть их и перепачканными кровью с головы до ног, одних с безумными глазами, других спокойными даже тогда, когда где-то неподалёку орут тысячи глоток и лязгает сталь.
Сейчас за тонкими дощатыми перегородками хождений и разговоров слышно было мало.
Так проходил день. То горячей каши дадут, то отвара, противного на вкус, будто не лекарское снадобье выпил, а ивовой коры нажевался. То раны перевяжут. Днём терпеть можно.
А потом начиналась ночь, всё затихало, только Тит никак не мог заснуть. Боль мешала. Стоило больших трудов улечься так, чтобы она уменьшалась и не пронзала тело при малейшем движении. Тогда Титу удавалось провалиться в сон. Но лежать в блаженном забытье не получалось. Стоило хоть немного пошевелиться, боль мгновенно пронизывала всё тело. Он просыпался. И, с усилием сжимая зубы, слушал тишину, которую нарушал только мышиный писк.
Так он и приучил себя сочинять занятные сценки о жизни хвостатой соседки. Сегодня мышь представилась ему молодой женой, что ждёт супруга. С раннего утра до темноты вздыхает, сидя у окна. Стучит её ткацкий станок, серая пряжа в ловких лапках становится тёплым плащом. Она внимательно прислушивается, старается узнать знакомые шаги. А потом вдруг замирает, срывается с места и бежит наружу.
Тут Тит не смог прийти к соглашению со своими фантазиями. Сначала он представил, будто мышь получила письмо, в котором сообщалось что супруг погиб в неравном бою с кошачьим войском. Этот конец показался ему слишком грустным, и он принялся придумывать повеселее.