Бергей осознал в этот момент, болезненно, на разрыв сердца, что никакой он не мужчина, а мальчик, беспомощный и растерянный. Среди сверстников он пытался играть в невозмутимого многоопытного мужа. Даже перед лицом Тзира хорохорился. Было очень стыдно сознаться, что он растерян, ему страшно. Он не догадывался, что его товарищи чувствуют то же самое, думал, что колени дрожат лишь у него одного.
А здесь, в компании Дардиолая, как оказалось, гораздо проще быть самим собой, не пытаясь изображать «сурового хладнокровного воина».
Збел не спешил насмешничать и звать Бергея маменькиным сынком. Он был серьёзен и задумчив. Даже когда во время рассказа голос Бергея вздрагивал, на лице Дардиолая не отразилось и тени презрения к слабости.
Бергей пытался взять себя в руки, успокоиться. Пытался думать, как быть, что делать дальше. Выходило плохо, мысли все время срывались на другое…
«Наша лодка протаранила вражескую, и та тонет с изумлённым глазом!»
Дарса стоял возле большой лужи и с помощью длинного прутика управлял несколькими корабликами, вырезанными из сосновой коры. При этом громко, азартно комментировал ход «сражения». Бергей, сидевший рядом, долго не мог сообразить, что это за «изумлённый глаз». Потом вспомнил, как очень давно отец брал их с братом по каким-то делам в Дробету и они видели на Великой реке большой римский корабль, лениво ворочавший вёслами. На его дельфиньем носу был намалёван черно-зеленый глаз.
Неужели Дарса запомнил? Ему ведь тогда от силы три года было. Не просто запомнил. Крепко запало ему в душу это зрелище. С той поры он стал буквально сохнуть по кораблям. Каждого встречного расспрашивал, как выглядит море. Отец сам его никогда не видел, не мог рассказать. Как-то один проезжий купец удовлетворил любопытство мальчика, многое поведал и про море, и про корабли. Дарса потом замучил всех, щедро делясь с родителями и братом полученными знаниями. Не было спасения от его восторженной трескотни.
Сестра шутила:
«Как Дарса научился говорить, так теперь сто лет не заткнётся».
Бергей полжизни бы отдал, только бы снова услышать жизнерадостную болтовню брата, от которой раньше морщился, будучи по натуре молчуном.
Он проснулся от болезненного пинка в бок.
— Вставай.
В голосе Дардиолая звучал металл. Бергей подскочил, протирая глаза. Было ещё темно, но, судя по тому, что бревна костра почти прогорели, времени прошло много.
— Вот так вас и режут, сопляков, — злобно процедил Дардиолай.
Бергей понурил голову. От стыда он был готов провалиться сквозь землю.
— Что мне с тобой делать? — спросил воин, — с собой тащить? Сдалась мне эта обуза, которая ещё и спит на посту. Тзира догонять, чтобы тебе палок всыпал?
— Не надо догонять, — пробормотал Бергей, — я к нему не вернусь.
— Это у кого там голос прорезался? Я тебя ещё спрашивать буду? Не вернётся он…
— Не вернусь! — огрызнулся Бергей и проворно отскочил в сторону, уворачиваясь от оплеухи.
Дардиолай, похоже, решил всыпать дерзкому отроку, как следует, и махнул ногой, метя по заднице. Намеревался придать Бергею способность к полёту. Тот снова уклонился. Пятясь, едва не наткнулся на костёр. Споткнулся, но не рухнул прямо в угли, а ловко перемахнул через них, перекатился по примятому снегу и вскочил на ноги в безопасном удалении от воина.
— Ах, ты… — рассердился неудаче Дардиолай.
Он подхватил с земли толстую ветку и одним прыжком оказался возле строптивого отрока. Однако коса нашла на камень. Бергей не пожелал быть избитым и дал деру. Проскользнул под рукой Збела.
Бергей не был неуклюжим увальнем. Сын знатного тарабоста, он с малолетства приучался к оружию, потому двигался легко и уверенно. Но… Но противником его оказался сам Збел.
Дардиолаю эта мысль пришла в голову первому. Он остановился, словно на прозрачную стену с разбега налетел. Зачем-то поднёс к лицу палку и уставился на неё так, будто увидел первый раз в жизни. В глазах его отражалось удивление.
— Ну, ты даёшь, парень…
Он выбросил палку и вернулся к костру.
— Иди сюда. Не бойся, не буду бить.
Бергей опасливо приблизился. Дардиолай взял его за подбородок, притянул поближе, долго и внимательно смотрел глаза в глаза. От этого пристального, насквозь пронзающего взгляда, и собственной задранной головы, у юноши уже небо с землёй начали меняться местами.