— С чего такая щедгость? — спросил Назика, вновь подсаживаясь к костру.
— В честь праздника, — ответил Гней.
— Ты про башку? — спросил тессерарий, — уже слышали?
— Да весь лагерь слышал, — ответил худой, — говорят, какие-то паннонцы отличились.
— Это верно, — подтвердил ещё один из легионеров контуберния, грек Корнелий Диоген, потомок одного из вольноотпущенников Суллы и тоже римский гражданин, причём уже в шестом поколении, — Децебала укоротили на голову. Всё, конец войне. Виктория благоволит Августу.
Контуберний — самая маленькая тактическая единица легиона, 8-10 солдат, деливших одну палатку, за что они назывались по отношению друг к другу контуберналами. Этим же словом назывались юноши из знатных семейств, проходившие военную службу при штабе полководца и исполнявшие функции адъютантов.
— Это так-то сегодняшний пароль, — вытаращился тессерарий.
— Да? — удивился Диоген, — я не знал.
— Хгеновая у вас выдубка да паголи, — захихикал Назика, — кто такой убдый пгидубал?
— Да иди ты…
— Не конец, — подал голос Пор.
Все вытаращились на него, как на диво дивное. Молчальник обычно рот раскрывал только для того, чтобы сунуть туда ложку.
— С чего бы это? — спросил Балабол.
Молчаливый Пор только плечами пожал и ничего не ответил.
Тессерарий Марк Леторий подозрительно покосился на него, облизнул ложку.
— Я тоже слышал, что это не конец, — неуверенно сказал Диоген.
— …И лучше держи язык за зубами, — прозвучал за их спинами властный голос, — пока его тебе в задницу не засунули.
Легионеры подскочили и вытянулись по струнке перед бородатым мужчиной лет тридцати, более похожим на какого-нибудь грека, чем на римлянина. То был Публий Элий Адриан, командир Первого легиона Минервы, к коему сей контуберний и относился.
— Ещё раз услышу подобные разговоры, кашу больше жрать не сможете, — заявил легат, — потому что будет не во что. На собственном примере узнаете, каково сейчас Децебалу, без башки-то.
Адриан посмотрел на Балабола и добавил:
— Прастина, если ты думаешь, что раз отличился в том деле, то уже Юпитера за бороду схватил, и тебе позволено направо и налево языком чесать, то очень ошибаешься.
Гней аж подскочил.
— Легат! То есть претор. То есть… Легат, да я вообще молчал!
— Вот и дальше помалкивай, — уже мягче ответил Адриан.
Сказав это, он ещё раз смерил суровым взглядом весь контуберний, повернулся и удалился.
— Чего это он тут пгохаживается? — пробормотал Назика.
— Уфф… — выдохнул Диоген, — я чуть не обосрался. Думал всё, кранты.
— Да не срись. Это для красного словца, — бодро сказал Гней, который сам-то успел вспотеть, и теперь переживал, как бы никто этого не заметил, — нету такого закона, чтобы голову снять.
— Голову нет, а шкуру со спины запросто.
— Шкура на спине — херня. Кашу-то и без неё будет, куда складывать.
— Что, жидко пронесло? — поинтересовался Леторий, — беги, стирайся, засранец.
— Марк, я сказал «чуть не обосрался», — оправдывался Диоген, — «чуть» ты понимаешь? Это значит «почти».
— Ещё не вечер. Он теперь стуканёт Хмурому. Вот тот нам даст просраться по-настоящему.
— Ничего даб Весёлый Гай де стелает, — неуверенно сказал Назика, — од же в Тгидадцатом.
— Не сделает? — повернулся к нему тессерарий, — а ты не слышал, как Хмурый взял за жопу Луция Рябого из шестой центурии за песенку про Августа и мальчиков?
— Так мы же де пго Августа? — попытался оправдаться Назика.
— Ну тогда тебе нечего бояться, — усмехнулся Леторий, — потом расскажешь нам, кто забавнее, Весёлый Гай или наш Балабол.
Худому Гнею шутить почему-то не захотелось. Они снова пригладил волоски на своём подбородке и задумчиво зачерпнул ложкой кашу.
Доедали в молчании. Вечно голодный Балабол по своему обыкновению ещё и вылизал миску. Раньше над этим все посмеивались, потом привыкли и давно не обращали внимания. Однако в этот раз Назика почему-то ухмыльнулся.