— Голодный же ты, сынок…
Датауз, опасливо оглядываясь по сторонам, осадил её.
— Погоди ты. К нам его надо отвести, нельзя ему тут быть.
Никто их не остановил. Один из римлян-часовых даже кивнул Датаузу. Видать и впрямь подумал, что тот оказывает помощь увечному. Когда они удалились от города, старик обернулся.
— Молодёжь здоровую продали. Детей всех. Кто остался, им не опасен и малополезен. Все амбары они едва не до последнего зёрнышка выгребли. Прокормить себя теперь не можем.
— Как же жить будете?
— На весенний сев семян нету. Эти не дадут, не для того обдирали. Зиму протянем, а потом передохнем с голоду. Пока работаем на них, кормят. Как построим город, не нужны станем. Да и если бы посеяли хлеб, всё равно он уже не наш. Наместник землю для ветеранов нарезает. Было у меня поле, а теперь оно уже не моё. Теперь мне только к Залмоксису остаётся или, ежели желаю погодить, в батраки к «красношеим». Эта солдатня всюду важная ходит, примеривается ко всему. Расспрашивает, где тут земля получше, а где камни и болота. Сучьи дети…
Разговорчивый старик рассказал, что все трое его сыновей на войне сложили головы. Двое старших ещё в первую, а младший, последняя отрада матери, совсем недавно. В Сармизегетузе.
— Даже похоронить, как положено не смогли. В огне сгинул.
— Может живой? — предположил Бергей, — вдруг пробился?
Датауз внимательно посмотрел на него, помолчал, потом медленно покачал головой.
Пришли к землянкам. Их было отрыто десятка три.
— С разных сёл тут народ, — сказал Датауз, — кто остался.
Бития сунула Бергею в руки миску просяной каши. Потом смотрела, как он торопливо стучал ложкой (ничего не смог с собой поделать) и вздыхала. Она расспросила Бергея о его родных, и он не смог таиться перед этой доброй женщиной. Рассказал всё. И про то, как ушёл от Тзира тоже. И про встречу с Дардиолаем. При упоминании его имени, Датауз удивлённо поднял бровь. Не мудрено, Молния по всей Дакии известен.
Датауз сидел рядом и внимательно слушал. Жена его украдкой вытирала глаза. Говорила, от дыма слезятся. Очаг был сложен прямо в землянке. По-чёрному топился. Глаза и у Бергея слезились, но, может быть, и не от дыма вовсе.
Когда он закончил рассказ, Датауз вздохнул.
— Зря ты, парень, сюда шёл. Лучше бы с Молнией остался.
Бергей сжал зубы, но не ответил.
— Я мало знаю о том, что произошло в Сармизегетузе, но то, что знаю…
Он не договорил. Бергей подождал немного, а потом попросил:
— Расскажи, отец.
Датауз снова вздохнул.
— Римляне месяц вели осаду. Ломали стены таранами, камнемёты подтащили. Бицилис поначалу умело оборонялся, но «красношеие» все же смогли прорваться за Храмовую стену. Наши отступили в Цитадель.
Он замолчал.
— Что было дальше? — прошептал Бергей.
— Дальше… Через несколько дней в Цитадели начался пожар. Причём римляне утверждают, что это наши сами себя подожгли. Все запылало и на Храмовой террасе. Я думаю, Бицилис пытался за стеной огня прорваться из города. Но не смог. Когда римляне ворвались в Цитадель, там не осталось никого живого. Все, кто был, мужчины, женщины и дети, все выпили яд. Чтобы не сдаваться в плен, избегнуть насилия и рабства. Так говорят римляне, я сам не видел.
Бергей побледнел.
— Я не верю…
— У меня нет причин лгать тебе, — сочувственно сказал Датауз.
— Значит… все мертвы…
— Да, парень. Крепись. Из Сармизегетузы никто не вышел живым.
Бергей спрятал лицо в ладонях. Бития вопросительно взглянула на мужа, тот поджал губы и коротко мотнул головой.
Больше Датауз юношу расспросами не донимал. Вечером вернулись односельчане старика, и он рассказал им про Бергея. Мужики, среди которых не было ни одного молодого, вздыхали, сокрушённо качали головами, обсуждали, что парню делать дальше. Некоторые, ухватившись за его рассказ о Тзире и слухах о том, будто на севере ещё сражаются свободные даки, советовали ему податься туда. Иные и сами порывались идти с Бергеем. Он слушал отрешённо. Кивал головой, слова бросал неохотно, через силу. Наконец, Датауз призвал оставить парня в покое.
— Не теребите его. Парень до последнего надеялся, а оно вон как вышло… Пусть хоть немного в себя придёт.
На следующее утро Датауз велел Бергею сидеть в землянке и не высовываться. Юноша послушался и весь день промаялся наедине с чёрными мыслями. Так он провёл и следующий день, а потом, глядя на возвращающихся с работы измождённых людей, устыдился безделью. Его кормят, а он лежанку давит. Заставить себя помочь соотечественникам на стройке он не мог — все в душе его протестовало против работы на благо ненавистным «красношеим». Однако следовало за добро отплатить добром.