— Один момент.
— Заведение у него, ха, — усмехнулся в сторонке Балабол.,
Купец и двое надсмотрщиков вывели из сарая четверых рабов. Выглядели те скверно. Грязные, с потухшим взглядом, они кутались в какие-то облезлые безрукавки из овчины и стучали зубами. Солдат облик этих несчастных не пронял. Они, жадные до любого зрелища, скрашивавшего будни, немедленно принялись обсуждать достоинства девушки. Та, несмотря на довольно жалкий вид, неумытое лицо и растрепанные волосы, была миловидна и фигуриста. Распоротый подол её платья обнажал бедро, что особенно подстегнуло воображение легионеров, и они мигом пришли к согласию, что «я б ей вдул».
— Кто ж вам даст, олухи! — рявкнул Тиберий, — а ну рты позакрывали быстро! Чего вообще тут столпились?
Он повернулся к купцу и накинулся на него:
— А ты чего творишь, Метробий? Ты посмотри на них, они же синие совсем! Они же у тебя скоро закоченеют насмерть! Может, ты ещё и голодом их моришь? За что я тебе плачу?!
— Мало платишь! — отбрыкивался купец, — а у меня расходы! Уже невыгодно тут торчать! На кой мне они тут? Всё, расторговались. Уже и почтенный Гай Помпоний уехал, больше никому не сбыть.
Один из рабов закашлялся.
— Смотри, он заболел!
— А что я сделаю, когда погода такая, вчера мороз, сегодня слякоть? Говорю же, невыгодно зимой здесь сидеть. Ты теперь мне будешь за них шесть денариев платить.
— Что?!
— Или забирай их! Или продавай!
— Да ты… — Тиберий опешил от такой наглости, — да я тебя зарублю, скотина!
Рука его дёрнулась к бедру, но меча там не оказалось.
— Только тронь! — возопил купец, — я обращусь к префекту! Я к самому цезарю…
Лонгин простёр руку перед грудью приятеля.
— Тиберий, остынь.
Взгляд Тита Флавия был прикован к девушке. В глазах промелькнуло сострадание.
— Мы заплатим Метробий, — сказал Лонгин, — заплатим, только ты одень их, как-нибудь… получше. Правда же, замёрзнут совсем.
— Да продай ты их, декурион, — посоветовал кто-то из солдат, — на кой тебе эти расходы?
— Вот и я о том, — заулыбался Метробий, — продавай. Пятьдесят денариев дам. Выгоднее же, чем каждый месяц платить.
— Да отвяжитесь вы! — зарычал Тиберий, — не продам, сто раз было говорено! Девке цена — двести, а мужики ещё дороже!
— Свежо предание, — усмехнулся купец.
— Кто же тебе здесь такую цену даст? — поинтересовался ветеран.
Тиберий закатил глаза, всем своим видом изображая, как ему надоели эти вопросы.
— Да не здесь. Весной в Македонии продам, когда в отпуск поеду.
— А чего туда?
— Дом у меня там.
— Дом, ишь ты. Мне бы вот тоже… — завистливо протянул Диоген.
— Войне конец, — ободрил его Сервий, — а там и службе. Мы все себе построим дома, как у Тиберия.
— А, я слышал, там у него баба, — заулыбался Балабол, — и он ею перед всеми похваляется.
— Рот закрой, — буркнул Тиберий, который уже устал огрызаться.
— Так ведь не дождётся она тебя.
— Рот закрой!
— Схарчат тебя к весне, декурион. Не доведётся больше с бабой полежать, лучше сейчас девку свою попользуй.
— Что ты сказал?!
— Прастина! — рявкнул Лонгин.
— Гней прав! — неожиданно вступился за Балабола Сервий, — всем известно, тварь его искала! И наших из-за него…
Договорить ветеран не успел. Тиберий таки прорвался к легионеру сквозь заслон его товарищей и метко впечатал кулак ему в челюсть. Лонгина оттолкнули. Голова Тиберия мотнулась от ответного удара Гнея, скорого не только на язык. Мгновенно образовалась свалка.
— Прекратить! — заорал Тит Флавий.
Он схватил двоих солдат за шиворот, встряхнул, но остальных это не остановило.
— Что здесь происходит?! — раздался ещё один голос, молодой, но, несмотря на это, прозвучавший властно, — прекратить!
Лонгин обернулся. Позади него стоял трибун Гентиан с десятком вооружённых легионеров. Те бросились к дерущимся и растащили их, щедро при этом отпинав.
— Максим и Лонгин? Вот уж кого не ожидал увидеть в такой обстановке. Что здесь происходит?
Тит Флавий в трёх словах рассказал о случившемся.
— Понятно, — невозмутимо сказал трибун, повернулся к одному из пришедших с ним легионеров и приказал, — этих негодяев вязать и на экзекуцию. Доложишь Аполлинарию, я велел выдать каждому по тридцать розог.
— Эти, вроде, не наши, трибун, — сказал один из легионеров, пришедших с Гентианом, — они из Первого.
— Аполлинарий и Марциал разберутся.
Он смерил Лонгина взглядом, но ничего ему не сказал. Повернулся и бросил, через плечо:
— Максим, за мной.