Время на Кавказе в предыдущем году выдалось не лучшим, и не только из-за проклятия. Несколько недель Калгака осаждали войска кочевых аланов в крошечной каменной башне, всего в нескольких шагах от нее. В этом тесном, зловещем заточении находились и другие. Большинство выдержали, среди них евнух Мастабат и молодой раб-англ Вульфстан. Но Гиппотою это не принесло пользы. К концу интерес греческого акцензуса к чепухе, которую он называл чем-то вроде «физиогномики», перерос в одержимость. Бесконечная чушь о глазах как зеркалах души, заглядывающих тебе в лицо, его нервирующем взгляде в редкие моменты. Это почти свело Калгака с ума. Всего через несколько дней он с радостью убил бы этого человека.
Гиппофос был не единственным, кого изменили горы. Маленький Кастраций уехал в Албанию. Боги знали, что там произошло, но он вернулся изменившимся. В нём всегда было что-то, что-то скрытное и опасное. Какое-то нераскрытое преступление обрекли его на каторгу в юности. Вопреки всему, он выжил, каким-то образом, вопреки закону, вступил в легионы и с тех пор достиг всаднического статуса и высокого командования. Он всегда шутил, что демоны смерти боятся его, что добрый демон оберегает его. Но теперь в этих заявлениях были повторение и серьёзность, которые тревожили, которые намекали на безумие.
Из зала вышел высокий гот, даже выше Баллисты. У него были длинные волосы, а мускулы на руках были перетянуты изящными золотыми ожерельями.
«Я Перегрим, сын Урсио, — сказал он на языке Германии. — Если ты не против, король Уругунди хотел бы поговорить с тобой сейчас».
Внутри Булевтериона было темно. Привыкнув к нему, Калгак увидел, что он имеет почти квадратную форму, а каменные скамьи с трёх сторон уходили в темноту. Это напомнило ему здание совета в Приене. Но здесь были не просто греки в туниках. Скамьи были заполнены вооружёнными готскими воинами.
На полпути к противоположной стороне скамьи были срублены. Там стоял большой трон из тёмного дерева, на спинке которого были вырезаны два ворона. На нём восседал Хисарна, сын Аорика, короля Уругунди. Он был крепким мужчиной средних лет, широкоплечим. На коленях у него лежал обнажённый меч – знаменитый клинок его отца, Железный. Имя короля – Хисарна – означало Железный. С этим правителем, рождённым в Одине, приходилось считаться, как и с его отцом до него. Тридцать лет назад Уругунди представляли собой не более чем комитат из дюжины человек, пришедших с севера, занимавшихся разбоем и продававших свои мечи внаём на берегах Меотийского озера и Танаиса. Под предводительством Аорика, а затем Хисарны, они сражались, плели интриги, вели переговоры и убивали, чтобы стать одной из главных групп в непрочной готской конфедерации.
«Дернхельм, сын Исангрима из англов, почему ты здесь?» — Хисарна говорил на языке севера. Его голос был удивительно нежным и мелодичным.
Баллиста ответил по-гречески: «Я здесь как Марк Клодий Баллиста, посланник автократора Публия Лициния Эгнатия Галлиена Севаста. Мой кириос поручил мне выкупить пленных у уругундов и герулов».
Хисарна улыбнулась и продолжила по-германски: «Неблагодарное дело для обеих сторон. Уругунди не держат пленников из империи. Когда мой племянник Перегрим вернулся из Эгейского моря в прошлом году, за пределами Византии он позволил чиновнику, которого римляне называют прокуратором Геллеспонтских провинций, выкупить всех захваченных им пленников. Те греки и римляне, что жили в Танаисе, теперь мои подданные по праву завоевателя».
Баллиста ничего не сказала.
«Что касается герулов, желаю вам удачи в попытках убедить Навлобата и его длинноголовых воинов».
Из рядов готов раздался низкий гудящий звук веселья.
Баллиста перешла на германский и заговорила вежливо: «Тогда я бы попросила вашего разрешения пересечь ваши земли и попытать счастья у герулов».
«Будет так, как ты пожелаешь», — сказал Хисарна. «Возможно, тебе повезло, что ты гость в моём зале. Здесь есть люди, которых ты знаешь».
По правую руку Хисарны стояло несколько готских воинов. Калгакус увидел, как Баллиста и Максимус напряглись. В тусклом свете Калгак их не узнал.
Хисарна не отрывал взгляда от Баллисты. «Видерик, сын Фритигерна из Борани, тоже мой гость. В моём зале не будет разыгрываться кровная месть».
Калгак обнаружил, что сжимает рукоять меча. Несколько лет назад Баллиста перебил весь экипаж боранского драккара. Они не сдавались, поэтому он убил их — расстрелял из артиллерии с расстояния, а затем, когда они справились с сопротивлением, добил тараном триремы.