От его одежды и тела несло алкоголем, потом, женщинами, дымом. Еда была пролита на тунику и штанину брюк. Волосы спутались, голова болела. Его тошнило, руки и ноги двигались неловко и тяжело. Он разделся догола и пошёл вброд. Вода была холодной, мелкий ил под ногами уходил из-под ног. Он доплыл до середины реки и поплыл на спине, отдавшись течению.
В изменённом состоянии после разврата он думал об Олимпиаде. Бессмысленность размытых последних трёх дней угнетала его. Он думал о любви. У Баллисты была Юлия. У старого Калгака была еврейка. И у него было бесконечное количество женщин, но ничего похожего на любовь. Теперь, став старше, он часто задавался вопросом, кто будет его оплакивать. Баллиста, конечно; вероятно, Калгак; и, безусловно, сыновья Баллисты. У него могли быть свои сыновья, разбросанные по всему миру. Возможно, за последние три дня он стал отцом ещё нескольких. Он вспомнил, как Баллиста однажды рассказывал ему, как старые спартанцы верили, что чем энергичнее трах, тем энергичнее ребёнок. Возможно, он оставит после себя сильных, здоровых молодых воинов-герулов, которые будут скакать по степи. Жизненная сила была единственным наследством, которое они могли получить от него, но её нельзя было недооценивать.
Было тихо, слышны были лишь отдалённые звуки лагеря. Берег реки был безлюдным. Он наблюдал за стаей бекасов, проносившихся вниз по течению. В таком состоянии его могла одолеть жалость к себе. Не все мужчины созданы для любви к женщинам. Некоторые – юный Деметрий, безумный Гиппофос – находили удовольствие в других мужчинах. Это никогда не интересовало Максима. По правде говоря, он не мог этого понять. Но ему приходилось признать, что он предпочитал мужское общество приторным женским требованиям. Строить фантазии о женщине, которую он едва знал и которая повесилась на могиле мужа, не принесло бы ему пользы.
Он поплыл вверх по течению, к своей одежде. Он осмотрел грязные вещи, затем сгреб их в узел. Обнажённый, с вонючей одеждой под мышкой и перевязью с мечом в другой руке, он прошёл через лагерь к большому шатру, который делил с Баллистой, Калгаком и Тархоном. Когда он проходил мимо, воины-герулы снисходительно смеялись, женщины и девушки постарше хихикали, а дети бежали за ним, крича: «Ни-носа, ни-носа! Ещё выпивки!»
Солнце садилось, когда они ехали на пир на луг. Они пересекли брод. Над рекой кружила стая журавлей, нижняя часть их крыльев была алой в свете заходящего солнца. Максимус шёл рядом с Баллистой и Калгаком. Остальные — Кастрийский, Гиппофос, Биомасос и Тархон — цокали копытами в беспорядочном порядке.
Максимус чувствовал себя немного лучше. Он уговорил Калгака приготовить еду и много ел утром. Эх, если бы ещё был бекон. Он проспал большую часть дня. Теперь же он чувствовал себя лишь немного уставшим. Перед тем, как выйти из шатра, он выпил чашу неразбавленного вина, чтобы взбодриться.
Они подошли к деревьям вокруг луга, спешились и привязали коней. Даже в августовскую жару – Максимус считал, что это было за восемь дней до ид, но он был далеко не уверен – луг всё ещё был зелёным. Цветы отцвели, но трава зеленела. Прямо под поверхностью должен был быть источник или ручей. Быстрый взгляд вверх подтвердил, что на верхушках деревьев нет злодеев, живых или мёртвых, способных нарушить идиллию. Возможно, его сокрушительная победа смягчила Навлобата. И всё же им лучше быть осторожными. Одни боги знали, какие безумные наставления Первому Брату Брахусу могут привезти из мира демонов.
Под раскидистыми дубами был возведён просторный зал без крыши, состоящий из сеток. Они раскачивались под постоянным северным ветром. С подветренной стороны вокруг костров, где готовилась еда, кипела жизнь.
У входа их встретили двое герулов в изысканных одеждах аланских дворян. Оба стражника улыбнулись, приложив правые ладони ко лбу.
Их объявляли одного за другим. Почему-то мысли Максимуса всё ещё были неясны. Он был последним. Ожидая, он заметил, что ширмы были из тонкого льна и украшены узорчатыми драпировками, которые греки и римляне готовили к свадьбе.
Внутри Навлобат сидел один на ложе в дальнем конце. Два ряда стульев, почти все занятые, тянулись вдоль каждой стороны, к Первому Брату. Максиму подали серебряную чашу для молитв. Он не был человеком, склонным беспокоить богов, но знал, чего от него ждут. Он придал лицу, по его мнению, подобающее благочестивое выражение, опустошил разум и залпом выпил вино. Оно слегка першило в горле и неприятно отозвалось в желудке. Благодаря ранее выпитому освежающему напитку он не закашлялся и не вырвался обратно.