Он не слишком беспокоился о том, как Галлиен их примет. Правда, он не выкупил ни одного римских пленника и не сумел настроить герулов против уругундов и других готов. Тем не менее, в степях шла война. После сражений на Кавказе он не верил, что Навлобат и Хисарна смогут быстро одержать победу над аланами. Отдалённые перевалы и высокогорные пастбища были усеяны укреплениями и представляли собой идеальную местность для засад. Три племени были слишком заняты, чтобы совершать набеги на империю. И половина доверенного ему золота возвращалась.
Гром и молнии пугали лошадей.
Время шло с тех пор, как Баллиста был вынужден ненадолго облачиться в пурпур. Галлиен не стал его сразу же осуждать. Не было оснований полагать, что император сделает это сейчас. Разве что…
Молния озарила всю степь мимолетным блеском, не имевшим перспективы, и в мгновение ока погасла. Наступила непроницаемая тьма.
Если только не произошло всплеска узурпации власти, и консилиум счёл чистку необходимой для восстановления власти центрального правительства. Баллиста долгое время отсутствовал в императорском совете. Он никогда до конца не понимал его внутренних интриг. Несомненно, у него там были враги. Но были и друзья. По последним данным, Аврелиан и Тацит всё ещё пользовались большим расположением Галлиена.
Молния пронзила небо.
Баллиста гадал, как Рутилу удалось послать посольство к другим готским племенам, боранам и гретунгам. Быть в одной упряжке со старым консулом Феликсом было бы не очень-то приятно.
На полпути лошадь встала на дыбы, натягивая привязь. Баллиста поднялся на ноги, разминая затекшие мышцы. У головы лошади стояла какая-то фигура.
«Максимус?»
Порыв ветра унес слово.
Баллиста шла вдоль шеренги белоглазых лошадей.
Возле падающей лошади находились двое мужчин.
«Максимус!» Баллиста сбросил плащ и обнажил меч. «Конокрады!»
Баллиста бросилась на них. Одна фигура взобралась на животное, другая держала его голову.
«Максимус!»
Второй всадник подскочил к первому. Лошадь понесла.
Что-то предупредило Баллисту. Он обернулся, держа оружие наготове. Клинок метнулся ему в голову. Он парировал и нанёс ответный удар. Но человек отскочил в сторону и скрылся в темноте.
«Максимус!»
Тёмная фигура впереди. «Это ты?»
«Конечно, это я трахаюсь».
От костра выбегали другие мужчины.
«Они только что получили его».
На следующую ночь гроза возобновилась, но дождя всё ещё не было. Около полуночи кто-то разбудил Калгака.
«Хватит, хватит, неуклюжий ублюдок».
Тархон перестал его трясти. «Твоя очередь с педерастом».
Калгак поднялся на ноги. Плечо болело. Оно свело его во сне. Он зевал, кашлял, отхаркивался, сплевывал и пукал – всё как можно громче, движимый полуосознанной обидой на других, спящих, когда он бодрствовал. Эти звуки терялись в реве бури.
Гиппотус ждал у костра вместе с одним из солдат. Искры разлетались в разные стороны, гаснув в темноте.
Смена пикетов была ужасной. Калгакус утром расскажет Баллисте. Если бы оба дежурных пришли будить своих сменщиков, не нужно было бы самого умного конокрада в мире, чтобы сообразить, когда нападать. Хотя, если кто-то из этих ублюдков вышел на улицу в такую ночь, удачи ему.
Лошади были привязаны в две линии, тянувшиеся с севера на юг к западу от лагеря. Между вспышками молний было так темно, что их едва можно было разглядеть с того места, где мужчины спали у костра. Гиппотус скрылся у северного пикета.
Калгакус прошёл сквозь ряды к южному посту. Лошади переминались с ноги на ногу и ржали, когда он проходил мимо. Ему нравился их сладкий запах. Он бормотал что-то успокаивающее. Пони-герул попытался его укусить.
За пределами укрытия от зверей ветер обдувал его. Укрытия не было, поэтому он сел спиной к нему. Он завернулся в плащ. С тех пор, как они там побывали, он перестал любить степную ночь.
Вверху ревела буря. Звёзд не было видно. Все созвездия, Плеяды, Глаза Тиаци – как бы их ни называли другие люди – исчезли. Луна исчезла так же безвозвратно, как если бы её сожрал волк Хати.
Наступила погода Рагнарёка. В конце времён волк Фенрир разорвёт свои оковы, змей Ёрмунганд поднимется из моря, мёртвые восстанут из Хель, а Нагльфар — корабль, сделанный из ногтей мертвецов, — принесёт погибель богам и людям.
Калгак задумался, верит ли он в это хотя бы частично. Это были первые истории о богах, которые он помнил. Англы, похоже, верили. Но ему ясно дали понять, что он не англ. Он был ничтожеством, каледонским рабом.
Он вырос чужаком в Германии. Все эти годы, проведённые с Баллистой, он оставался чужаком и среди греков, и среди римлян. Когда традиционные боги всегда были существами, которым поклонялись другие, его собственная вера в любого из них казалась невероятной. Те религии, с которыми он сталкивался и которые предлагали новую идентичность – манихейство, христианство – казались ему очевидными плодами человеческой изобретательности.