Гуджа обошёл палатку и осмотрел её. Она была готова. Чужеземный жрец подал знак готам у костра. Они отбросили горящие ветки. В жаре взметнулись клубы искр, угрожая листве наверху. Из тлеющих углей, точно используя длинные металлические щипцы, они вытащили раскалённые добела камни. Их поместили в металлическое блюдо, стоящее на четырёх ножках. Гот в кожаных рукавицах схватился за обёрнутую берёзой ручку блюда. Он осторожно донёс его до палатки, встал на колени и протащил себя и свою обжигающую ношу через низкое отверстие.
Гуджа учтиво взмахнул рукой и пригласил гостей войти в паровую баню. Баллиста пошёл первым, его огромная варварская фигура почти загородила вход. Максимус проскользнул легче. Дигнитас остановился, а Мастабатес вполз следом. Он был рад, что надел для этой экспедиции обычный мужской костюм для верховой езды: сапоги, штаны, короткую тунику. Он даже носил короткий меч и кинжал. Некоторые могли бы усмехнуться, увидев евнуха в таком облачении, но это было и практично, и придавало ему чувство собственной значимости.
В шатре было темно. Боясь опрокинуть тлеющую чашу в центре, Мастабат неуклюже прополз вправо. Он наткнулся на гота, который внёс её, и, стараясь не выдать своей неуверенности, принял такую же позу, скрестив ноги. Баллиста и Максимус сели позади гота. Вошли ещё двое или трое уругунди, прежде чем гуджа замкнула шествие. Он поставил у котла маленькую греческую лампу и затянул отверстие шнуровкой.
В палатке сразу же стало жарко и душно. Мастабатес почувствовал, как пот стекает по подмышкам и паху, стекая по спине. Камни, или сама чаша, дрожали от сильного жара. Освещённые снизу маленькой масляной лампой, лица выглядели как будто вырванными из обыденного мира.
Гуджа достал мешок. В нём были семена. Мастабат знал, что сейчас произойдёт. Семена были из растения, похожего на лён, только с более толстым стеблем и более высоким, гораздо более высоким в Скифии. Мастабат знал больше Геродота. Но знать – не значит испытывать. Он успокоил нервы. Всё бывает в первый раз. Должно быть, такой момент был и у готов. С тех пор они так полюбили семена, что один из их вождей даже назвал их Каннабас.
Гуджа бросал горсти семян на раскалённые камни. Густой, ароматный дым – запах, который невозможно было спутать – поднимался клубами; гораздо сильнее, чем от любой паровой бани в Греции. Густой дым резал глаза Мастабатесу, застревал в горле, затрудняя дыхание. Гуджа по другую сторону шатра говорил на северном языке. Кивнув – очевидно, следуя инструкции – Баллиста наклонился над котлом и втянул в себя огромные клубы дыма. Северянин на непривычное время задержал дыхание. Выпустив его со свистом, он ухмыльнулся. Готы рассмеялись. Следующим был Максимус. Амфора с вином пошла по кругу.
Мастабатес в свою очередь затянулся. Держать каннабис глубоко в лёгких было не так уж и неприятно. Выдыхая, он закашлялся. Удивительно, как мало дыма вышло. Гот похлопал его по спине, довольно робко. Мастабатес сделал глоток вина — крепкого, сладкого лесбийского — и почувствовал приятное онемение.
По другую сторону шатра смеялись Баллиста и Максимус. Готы смеялись вместе с ними. Даже суровый гуджа немного смягчился. Мастабат завидовал их сильной конгениальности; их непринужденности как мужчин среди мужчин. Он не выбирал евнухом. Кастрация была незаконна в империи. Тем не менее, императоры и некоторые другие богатые римляне желали иметь евнухов в своих домах – чтобы они присматривали за их женщинами, среди прочего, менее полезного. Абасгия не входила в империю. Ее цари наживались на этой нужде: кастрировали и продавали мальчиков, наиболее выделявшихся своей красотой среди своих подданных. Чтобы избежать мести, они убивали всех родственников мальчиков мужского пола. Мастабат не хотел быть ребенком, проклятым красотой; ни для себя, ни для своей семьи.