«Это не в стиле готов, — сказал Баллиста. — Видерик и его бораны набросятся на меня напрямую. Они будут меньше о себе думать, если не станут открыто вести кровную месть».
Максимус рыгнул. «Я думаю, это скорее аланы, или этот злобный суанский ублюдок Саурмаг, или, может быть, его ядовитая сестра. Увечье пришлось бы по вкусу твоей девчонке Пифиониссе. Как говорили греки, в этом видна женская злоба».
«Любить женщину – всё равно что отправляться в путь по льду с двухлетним жеребёнком, норовистым и необъезженным». Калгак иногда любил цитировать северные пословицы. «Конечно, – добавил он, – это может быть совсем не так. Раб был в Албании с Кастрицей, его судьба могла последовать за ним и оттуда – это не так уж далеко. Ваш маленький римлянин с тех пор изменился. Именно после этого он начал выдавать себя за македонянина, а мы все знаем, что этот маленький засранец родом из Галлии; и вся эта чушь про демонов – хорошего, что сидит у него на плече, и про духов смерти, которые его до смерти боятся. Он так же спятил, как Гиппофей со своим физиономом…»
«Физиогномика». Баллиста подумал, мог ли бы Калгакус произнести это слово, если бы захотел. Он поковырял кусочек курицы. «А может, это и что-то совсем другое».
На третий день Вульфстан проснулся до рассвета. Ночью северный ветер разогнал туман. В воздухе моросил дождь. Он разжег огонь, приготовил завтрак для Баллисты и двух других: много бекона, свежий хлеб и жидкий эль.
Когда взошло слабое солнце, он спустился к реке, чтобы смыть грязь и кровь с одежды Баллисты. Вода была неподвижной, словно чёрный, отполированный камень. В ручье мелькнул карп, и от его движения разошлась широкая рябь. Высокий воин-уругунди, стоявший на страже, скучающе наблюдал за ним.
Не для такой жизни был рождён Вульфстан. Пока он колотил туникой по камню, в голове у него всплывали стихи из детства:
Нет никого живого, кому я осмелился бы открыться.
Двери моего сердца. У меня нет сомнений.
Что это благородная привычка для мужчины
Чтобы крепко связать все чувства его сердца,
Охраняй его мысли, о чем бы он ни думал.
Если бы не пришли работорговцы-лангобарды, если бы они не сожгли его деревню и не вырезали его семью, он вырос бы воином, а не чернорабочим. И все эти ужасные вещи не случились бы с ним.
Утомленный духом не может противостоять судьбе,
И ничего не выходит из-за выплеска гнева.
Вульфстан был молод – всего тринадцать зим, ещё не взрослый; он не согласился. Если он получит свободу, то изольёт свою злобу на всех тех, кто владел им до Баллисты. Выследить их будет нетрудно. Его обменивали по великим рекам от Свебского моря до Империи и Эфеса. Он вернётся по своим следам: из Эфеса на север, через Эгейское море и Доброе море, а затем по Янтарному пути. Возвращение Вульфстана будет отмечено кровью и сожжением. Говорили, что тайфалы, племя, слабо связанное с готами на западе, совершали со своими юношами те же позорные поступки, что и с Вульфстаном. Юноша-тайфали смывает пятно со своей репутации, убивая кабана или медведя. Вульфстан найдёт искупление в крови; не в крови животных, а в крови человека, и не одного человека.
Мычание зверей, глухой грохот и пронзительный скрип дерева ворвались в сознание Вульфстана. С запада надвигалось огромное облако пыли.
«Фургоны здесь», — сказал охранник-уругунди.
VII
Баллиста наблюдал за длинной вереницей воловьих повозок. Их было десять, в каждую было впряжено восемь быков. Медленно и очень шумно, наполовину скрытые поднявшейся пылью, они образовали широкий круг. Погонщики распрягли животных и начали сгонять их к реке на водопой. Казалось, конца животным не было.
«Эй, сарматы, где ваши женщины?» — крикнул один из уругунди.
Из-под кепок водители бросали на гота мрачные взгляды.
«Водить повозки — женское дело», — сказал уругунди Баллисте на языке северян. «Когда-то сарматы были здесь господами. Теперь они наши скалки. Эти сарматские рабы стараются держать своих женщин подальше от нас». Он рассмеялся. «И правильно делают. Их женщины — хорошие наездники: большие сиськи, хорошие толстые задницы. Им нет дела до своих мужей, когда между их бёдер побывал гот».