Спустившись, Гиппофос увидел, что дождь ушёл на юг. Слева виднелся ряд деревьев, обозначавших Танаис. Вверху, на огромном, бледно-голубом небе, сияло солнце. Они позавтракали — ржаным хлебом, вяленым мясом, солёной рыбой — и принялись собираться.
Убедившись, что Баллиста не нуждается в его услугах в качестве акцензуса, Гиппофос спросил, может ли он прогулять одну из лошадей. Их было всего двенадцать, и он был рад, когда Баллиста назначил ему одну на постоянную должность. Разбойник, ставший секретарём, вскочил на коня, закинул оружие и снаряжение и поскакал через степь. Помимо деревьев, отмечавших место, где протекала река, во всех направлениях простиралось ровное море травы. Ни одна весенняя трава не доходила до подошв его сапог. Вдали виднелись несколько невысоких холмиков странно правильной формы, но больше он не видел ничего, что могло бы укрыть. Разбойников – аланов или кем бы они ни были – которые преследовали их по Танаису, нигде не было видно.
Издалека огромные повозки и волы казались рядами игрушек, разложенных серьёзным ребёнком. Гиппотус наблюдал, как Баллиста ездит взад и вперёд по обозу. Порядок похода был следующим: повозка гудьи, повозка Баллисты с его семьёй, две с солдатами, повозка гаруспика и прислуги, три повозки с припасами, повозка евнухов и повозка Кастриция позади. Гиппотус предположил, что Баллиста намеревался поставить гота впереди в качестве проводника, а двух старших офицеров – по обоим концам. Учитывая его прошлую профессию, Гиппотус не был уверен, что было бы разумно нести половину золота в последней повозке.
Когда Баллиста, должно быть, счёл, что всё более-менее в порядке, дело было тронуто. Щелканье кнутов, рёв животных и визг осей отчётливо доносились до Гиппофоя. Благодаря лёгкому ветерку звуки разносились по степи на большие расстояния.
В городе Танаис Баллиста уговаривал всех, кто считал себя воином, покупать местные луки и колчаны. Теперь Гиппофос достал свой и начал практиковаться в стрельбе верхом. К своему раздражению, он обнаружил, что это практически невозможно. На галопе, не говоря уже о галопе, тетива выскакивала из наконечника стрелы. В редких случаях, когда ему удавалось удержать её на месте достаточно долго, стрела пролетала совсем не туда, куда он хотел. Найти некоторые из заблудившихся стрел в траве оказалось невозможным.
Через некоторое время Гиппофос сдался. Он убрал непокорное оружие обратно в горит и выудил из седельной сумки книгу. Рядом были и другие всадники. Кастраций, Гордеоний и Биомасос скакали по степи, разминая своих коней. Гиппофос не обращал на них внимания. Когда утреннее солнце озарило его бритоголовую голову, он развернул папирус и прочитал «Физиогномику Полемона». Его конь пошёл иноходью, поводья были отпущены.
В полдень Гиппотус вернулся обратно. Им предстояло пообедать на ходу. У головного фургона Гиппотус обнаружил разногласия между Баллистой и гуджей.
«Он нарывается на неприятности», — сказал Баллиста.
«Нас слишком много для случайных бандитов, и это может привлечь нежелательное внимание других», — предупредил гуджа.
«Всегда должны быть дозорные», — ответил Баллиста.
«Это пастбище – спор между аланами и герулами. И те, и другие отправляют в набеги отряды молодых воинов. Разведчики и тому подобное заманят их к нам. Помните, мы, уругунди, знаем эти степи и эти племена. Вы – нет». Готскому священнику не пришлось перечить. Баллиста неохотно уступил.
Второй день прошёл лучше. Обоз прошёл не менее восьми миль. К третьему они вошли в колею. Хотя набегали тёмные облака, погода оставалась прекрасной. Гиппофос ехал рядом с повозкой Баллисты, где молодой раб северянина, Вульфстан, сидел впереди рядом с возницей-сарматом. Гиппофос уже подходил к нему, годом ранее, в Византии. Мальчик наотрез отказался, используя слова, которые рабу произносить не следовало. Гиппофос не обиделся, не обиделся. Он знал причину. Юношу до Баллисты принуждали и плохо обращались с ним несколько хозяев. Тем не менее, время шло. Его собственный раб, Нарцисс, уже пережил свой первый расцвет. Молодой варвар был более чем привлекателен; он был прекрасен.
Гиппотус изо всех сил старался быть обаятельным. Трудно было перекричать какофонию повозки. Несмотря на нарочитую вежливость, юноша быстро дал понять, что ему всё равно. Отказ, особенно дважды от раба, никогда не был ему по душе. Сохраняя внешне приветливый вид, легкомысленно болтая о пустяках, он обратил пытливый взгляд физиогномиста на избалованного любимчика Баллисты.
Юноша не обладал типичной для своего возраста внешностью. Хотя он был высок для своего возраста, с ожидаемыми рыжевато-русыми волосами и голубыми глазами, его кожа не выглядела грубой на ощупь, а лодыжки не казались толстыми. В некоторых отношениях он был близок к чистому эллину: прямая осанка, красивое лицо и внешность, квадратные черты лица и тонкие губы. Голова его была пропорциональна, между малой и большой, что позволяло судить об интеллекте, проницательности и милосердии. Уши также были пропорциональны, что свидетельствовало о живости. Руки у него были хорошо сложены, с широкими белыми ногтями, символизирующими понимание и память. Речь его была тяжёлой – признак печали, но также и неиссякаемого честолюбия и сильного желания. Но, как всегда, ключевую роль играли глаза. Глаза связаны с сердцем, и именно через них можно увидеть беседу души.