«Он никогда не страдал от недостатка храбрости», — ответил Максим на том же языке. Из-за боли от похмелья после прошлой ночи в Пантикапее телохранитель-гибернец почти зажмурился. В сочетании со шрамом на месте кончика носа это придавало ему крайне отталкивающий вид. «Конечно, в прошлом году, когда готы пришли в Милет и Дидимы, его нельзя было винить, и он не опозорился на Кавказе. После всего этого поездка за выкупом нескольких заложников у герулов не должна вызывать опасений».
Маленький офицер Кастраций откинул капюшон с худого, острого лица. «Выход к морю травы среди кочевников может заставить задуматься любого. Как и все скифы, герулы не похожи на других людей. Несмотря на все их набеги на империю, может не остаться никого в живых, за кого можно было бы потребовать выкуп. Некоторые говорят, что они приносят в жертву пленных, одеваются в их шкуры, используют их черепа как чаши для питья. Выход к герулам должен заставить задуматься любого – даже такого, как я, находящегося под защитой доброго демона».
«Они говорят, что и ослов трахают», — сказал Максимус.
«А говорят, что короли вашего острова трахаются с лошадьми», — ответил Гиппофос. Бритая голова греческого секретаря блестела в слабых лучах солнца. «Всё это чушь. Люди ставят на край света любые странные вещи, какие только пожелают».
«Ну…» Максимус выглядел слегка смущенным.
«Серьёзный культурный человек, — говорил ему Гиппофей, — тот, кто действительно принадлежит к числу пепеидевменов, должен приветствовать перспективу странствий среди кочевников. Не забывайте, что один из семи мудрецов, Анахарсис, был на самом деле скифом».
«Я думал, он покинул палаточный лагерь и переехал в Афины», — сказал Баллиста.
Максимус усмехнулся.
Гиппофос не обратил внимания ни на то, ни на другое. «Для такого исследователя физиогномики, как я, это одновременно и вызов, и возможность. Геродот рассказывает о множестве удивительных народов. У всех будинов пронзительные серые глаза и ярко-рыжие волосы. Есть ещё аргиппеи: лысые от рождения – как мужчины, так и женщины – с курносыми носами и крупными подбородками. Для физиогномиста увидеть душу за такими странными лицами – это было бы настоящим триумфом. Но самые удивительные из всех – герулы».
«Разве ты только что не сказал, что люди верят во всякую чушь о концах света?» — перебил Кастраций. «Геродот также рассказывает о людях с козлиными ногами, целых племенах одноглазых и других, которые на несколько дней каждый год превращаются в волков».
Гиппофос учтиво улыбнулся. «Вы знаете толк в литературе, легат. Люди ошибаются, когда называют вас малообразованным солдатом, вырвавшимся из рядов. Вы превзошли своё происхождение».
Тонкие губы Кастриция были плотно сжаты в его маленьком рту.
«Конечно, — продолжал грек, — большинство подобных вещей могут быть байками и мифами путешественников. Геродот утверждал, что передавал лишь то, что ему рассказывали другие, но не ручался за истинность этих сведений. Тем не менее, общепризнанно, что он был прав, утверждая, что климат и образ жизни формируют характер народа. Море травы не меняется. Не меняются и кочевники».
Пятый, который не говорил и, казалось, не слушал, повернул к борту от моря. Это был поразительно уродливый пожилой человек: редкие пучки волос на большом куполообразном черепе, тонкий, капризный рот. «Если Полибий узнал истинную причину нашего послания, у него были причины бежать». При словах Калгака остальные замолчали. Инстинктивно они оглядели корабль. На триреме было мало места для уединения, особенно если на палубе находились дополнительные тридцать пять пассажиров.
Триерарх и рулевой находились в нескольких шагах от них. Командир горячо беседовал с последним. Рядом никого не было. Если бы матросы на корме говорили тише, их вряд ли бы услышали.
«Кроме нас и двух евнухов, никто не знает», — сказал Баллиста.
Калгакус презрительно фыркнул. «Чёрт», — пробормотал он совершенно отчетливо.
Баллиста вздохнул. С самого детства, проведённого среди англов в северной Германии, Калгак всегда был рядом. Когда Баллисту взяли заложником в Римскую империю, Калгак сопровождал его. Сначала как раб, а затем, после освобождения, старый каледонец заботился о нём – вечно жалуясь, всегда рядом. Будучи терпимым патронусом, Баллиста позволял такую свободу только одному из своих вольноотпущенников. Этот человек заговорил следующим.
«Старый хрыч прав, — сказал Максимус. — Вся лодка знает. Евнухи — как женщины. Любят посплетничать».
«Императоры — глупцы, раз доверяют таким, как они», — вставил Кастраций. «Ни то, ни другое, они противоестественны, чудовищны — как вороны. Даже встретить их — дурная примета, не говоря уже о путешествии на край света с парой».