Калгакус закатил глаза в комическом раздражении.
«Я слышал, что то же самое часто происходит в Ливии», — прокомментировал Баллиста.
«Гиппотус, может быть, и не в себе, но он, несомненно, обладает выдающимися познаниями», — сказал Максимус.
«Эти убийства – дело рук безумца, – обратился каледонец к Баллисте. – Ты говоришь, что всё это есть в каких-то древнегреческих книгах, но только безумец способен на такие увечья в реальности».
«Кто?» — спросил Баллиста.
«Среди наших попутчиков, вероятно, полно безумцев», — сказал Калгакус. «Этот гуджа, с костями в волосах, всё время бормочет заклинания и утверждает, что разговаривает с потусторонним миром. Кстати, с ним ещё и отвратительный халиурунна».
«Она выглядит слишком старой и слабой для того, чтобы душить и закалывать взрослых мужчин, даже если это всего лишь евнухи и рабы», — сказал Максимус. «А сколько усилий нужно потратить на их разделку потом».
«Если она действительно ведьма, возможно, она обратится за помощью к одному из твоих бесчисленных демонов», — ответил Калгак. «А как насчёт этого центуриона Гордеония? Мерзкая тварь, и он люто ненавидит рабов и евнухов».
«Мы ничего не знаем о переводчике Биомасосе, гаруспике Порсенне или ком-либо из официальных лиц», — сказал Баллиста. «То же самое касается и вспомогательных войск. Кроме того, несомненно, что среди обеих групп есть несколько фрументариев».
«Это может быть Гиппофос», — сказал Максимус. «Вечно заглядывает тебе в лицо, твердит, что видит души людей. Или Кастраций — не поймите меня неправильно, он многое пережил вместе с нами — но вся эта чушь о добром демоне на его плече, отпугивающем духов смерти. И кто знает, что с ним случилось в Албании? Если хочешь знать, они оба безумны друг друга; безумны, как последователь Вакха, Кибелы или кого там ещё, кто отрезал себе яйца».
«Они оба читают много книг», — признал Калгакус.
«Готы считают, что чтение книг, образно говоря, лишает мужества, — сказал Баллиста. — Возможно, они правы».
Что-то привлекло внимание Максимуса: неожиданное движение где-то на юге, за пылью повозок.
«Кастраций и Гиппофос изменились, стали более странными с тех пор, как мы были на Кавказе», — продолжил Баллиста.
И вот снова: крошечные чёрные силуэты поднимаются из ряда деревьев у одного из скрытых водотоков. Десять, двадцать из них – больше – движутся на север.
«Вон там», — указал Максимус.
Калгак близоруко прищурился. Но Баллиста их увидел. Тархон тоже их увидел. Он потопал к остальным.
Сорок или больше всадников стремительно скакали к каравану.
Гиппофос ехал впереди каравана вместе с четырьмя герулами. Кочевники разговаривали мало, а если и говорили, то на языке Германии. Гиппофос не возражал. Двое из них, Андоннобалл и Берус, говорили по-гречески. Он обменивался с ними редкими фразами, но большую часть времени предпочитал ехать молча.
Длинная колонна тянулась позади. Впереди шла повозка готского священника, остальные девять, выстроившись гуськом, следовали за ней. Табун лошадей герулов, запасных скакунов и вьючных животных почти терялся в пыли позади. Рабы кочевников скакали вокруг, подгоняя лошадей.
Гиппотою нравилась степь. Узоры, оставленные сильным ветром на траве, радовали его. Облака бежали на юг. Огромное небо было переливалось оттенками синевы, словно тончайшая резьба по стеклу, где искусный мастер вырезал слои. В степных просторах царила свобода. Здесь было место, где человек мог быть тем, кем хотел. Герулы, возможно, были почти полной противоположностью эллинской гражданской жизни, но в них было что-то странно притягательное. Они предлагали возможности. Да, ими правил царь – и, судя по тому, что он слышал, Навлобат пытался стать тираном, – но в то же время у них всё ещё было что-то от грубой, варварской демократии. Очевидно, люди могли говорить, что думали. Гиппотою нравилось, что человек может возвыситься благодаря своим заслугам. Один из вождей Навлобата был греческим рабом в Трапезунде. Человек достигал среди них положения благодаря своим военным подвигам и словам в совете. За исключением росомонов, происхождение не имело значения, как и, по-видимому, богатство. В отличие от империи, прошлое человека не тяготило его. Гиппотоус считал, что мог бы преуспеть среди них. Он не был связан с Баллистой навсегда. Баллиста, казалось, всё меньше нуждалась в нём как в акцензусе. Судя по тому, как развивались события, ему, возможно, вскоре придётся покинуть семью северянина.