Было много других людей – злых, плохих, – которых Вульфстан с удовольствием бы покончил с собой. От жестокого работорговца из Эфеса до византийского купца, капитана из Ольвии, торговцев вдоль рек Борисфен и Висла, вплоть до Свебского моря и лангобардов. Ни для кого из них не было ни быстрой стрелы, ни чистого оружия. Их поступки требовали гораздо худшего; требовали креста – медленной, мучительной смерти в собственной моче и дерьме – или кола, пронзающего их задницы и кишки. Это не будет быстро. Вульфстану потребуются месяцы, а может быть, и годы, чтобы мстить по всей Янтарной дороге.
Повозка попала в колею и сильно качнулась. Вульфстан вытянул руку, чтобы удержаться. Сармат сардонически ухмыльнулся. Сзади Калгак изрыгнул поток повторяющихся ругательств.
Настроение Вульфстана немного улучшилось. Старый Калгакус был к нему добр. То же самое, хотя и не так явно, сделали Максимус и Баллиста. Последний стал бы отличным хранителем сокровищ для воинов англов, если бы норны распорядились иначе. И был Тархон. Суанийец не причинил ему никакого вреда. Он действительно рассмешил Вульфстана: абсурдная, обидчивая напыщенность и странная формальность, с которой Тархон коверкал языки – германский, греческий, латынь и свой родной. Семья не была домом – и никогда им не станет – но это было первое место с тех пор, как пришли лангобарды, где Вульфстан почувствовал себя почти в безопасности.
Он рассмеялся над собой. Чувство почти полной безопасности, когда они мчались по этой бесконечной чуждой пустыне, преследуемые ордой кочевников и преследуемые злобным убийцей, было, должно быть, следствием пережитого им ранее ужаса, а не какой-либо разумной оценки своей относительной безопасности.
И даже в семье не всё было хорошо. Маленький римский офицер с лицом хорька, Кастриций, с его бесконечными рассуждениями о добрых и злых демонах, нервировал. Но он не был настоящей проблемой. Проблема была в этом отвратительном секретаре Гиппотое. В Византии Вульфстан недвусмысленно отослал его, когда акцензус сделал ему отвратительные предложения. Здесь, в Степи, граекулус снова обратился к нему, пусть и более деликатно. Отвергнув эту попытку, Вульфстан постоянно обнаруживал, что Гиппотою смотрит на него. Вероятно, это было как-то связано с его нелепой одержимостью попытками читать по лицам людей, но это сбивало с толку. Многое в бритоголовом греке с бледными глазами сбивало с толку. Вульфстан не прольёт слез, если шальная стрела, аланская или какая-нибудь другая, настигнет Гиппотоя. Как Вульфстан узнал из засады, битва — это хаос; почти всё может произойти незаметно.
Вульфстан провёл рукой по кочевому луку на поясе. Горит был покрыт украшениями. Среди них выделялся личный знак Алуита. Тамга имела форму чего-то вроде греческой буквы «хи» или латинского «X» с завитком наверху. После падения Алуита Андоннобаллус передал горит Вульфстану. Молодой вождь герулов сказал, что это уместно, ведь Алуит научил Вульфстана стрелять с седла.
Алуит был для Вульфстана самым близким другом со времён Бауто, молодого фриза, которого он встретил в рабстве. Бауто заботился о нём; заботился о нём в самые тяжёлые времена. Годом ранее Бауто смыло за борт во время шторма в Эвксинском море. Вульфстан оплакивал и Алуита, и Бауто.
Итак, этот мир с каждым днем становится все беднее,
И проходит; ибо человек не будет мудрым
Прежде чем он переживет свою долю зим
В мире.
Тем не менее, Алуит, с некоторой помощью другого герула Охуса, наконец-то научил Вульфстана овладеть искусством освобождения кочевников. Энгл был почти так же искусен, как Датиус и Аордус, двое бывших рабов, ставших герулами, которые всё ещё ехали с караваном. Как же Вульфстан завидовал им и двум другим рабам, отправившимся на север посланниками. Сразу после засады трое оставшихся росомонов вручили им щиты, которые ознаменовали их свободу: справедливую награду за их храбрость. Как свободные воины-герулы, четверо выгравировали тамги по собственному выбору на маленьких круглых щитах. Какой контраст с Нарциссом, которому Гиппофос обещал свободу, но убил до того, как он её получил. Была бы она дарована, если бы он был жив? И какой контраст с самим собой, участвовавшим в атаке, которая изменила ход событий, но ничего не обещала и ничего не дала.
Сам Вульфстан отдал бы многое – даже глаз, как Всеотец, – чтобы стать Дацием или Аордом. Если Баллиста в конце концов отпустит его на волю, в империи он останется порицаемым вольноотпущенником. Его подчинение, немыслимые вещи, совершённые с ним, будут обсуждаться и высмеиваться. Это навсегда останется несмываемым пятном. Ни один бывший раб-грек или римлянин не сможет стать магистратом или служить в легионах. Никто из них не сможет стать свободным воином, гордо носящим свою тамгу на коне и гербе, как Даций или Аорд.