Самодовольное самодовольство обитателей империи бесило Вульфстана. То, как им нравилось отождествлять весь обитаемый мир с той его частью, которую они тиранили. То, как они делили мир на свою «человечность» и «варварство» всех остальных народов. То, как они понимали все остальные народы через писания, написанные столетиями назад о совершенно разных народах, которым довелось обитать примерно в одной и той же части света. Это ленивое, недалекий образ мышления однажды подведет их. Вульфстан фыркнул. Несмотря на всю их литературно-этнографическую позёрскую позёрство, такие люди, как Гиппофос и Кастрий, или покойный евнух Мастабат, никогда не поймут герулов. Вульфстан сомневался, что они когда-нибудь услышат имена Датия и Аорда, не говоря уже о том, чтобы понять их мотивы.
Алуит сказал, что Вульфстан станет хорошим воином-герулом. Стоит ли ему обратиться к Калгаку? Попросить старого каледонца ходатайствовать перед Баллистой о его освобождении? Если бы его освободили сейчас, здесь, в степи, он мог бы попросить у Андоннобалла разрешения присоединиться к орде Навлобата. Он с радостью согласился бы на повторное рабство, если бы это было необходимо. Он предпочёл бы быть рабом герулов, чем римлян. Среди первых доблесть могла принести истинную свободу и будущее, незапятнанное прошлым. Среди них он мог бы стать правой рукой короля.
Однако такой подход означал отказ от мести. Это означало, что такие люди, как Потамис, торговец у порогов Борисфена, и другие, подобные ему, останутся безнаказанными. А это невозможно. Месть – благородное желание, и не более того. Вульфстан отомстит. А потом он, возможно, подумает о присоединении к герулам.
Ип-ип-ип. Вульфстан теперь различал разные тона герульских криков. Этот был сигналом тревоги.
Ип-ип-ип. Он доносился из тыла двойной колонны. Со своего места в головном фургоне правого ряда Вульфстан ничего не видел. Он высунулся в сторону, держась за одну руку, и трава взметалась под ним. Однако следовавшие за ним фургоны и пыль закрывали ему обзор.
Росомон Фарас подъехал галопом. Он отдал краткие приказы вознице на сарматском. Кнут взмахнул над волами. Они побежали неуклюже, их огромные подгрудки развевались. Фарас пришпорил коня, направляясь к Андоннобаллу.
«Что это?» — сквозь драпировку показалась изуродованная старая голова Калгака.
«Тревога сзади».
Каледонец наградил его испепеляющим взглядом.
Вульфстан повернулся к водителю. Ему пришлось крикнуть, чтобы его услышали. «Какие проблемы?» — выдавил Вульфстан слова на сарматском.
Возница встал, чтобы удобнее было бить кнутом. Он откинул голову назад. «Много пыли… много всадников… Аланы».
Выехав далеко вперёд, Максимус беспокоился о женщинах и о чувствах герулов к нему. В кольчуге — а теперь все были в боевой экипировке — он обильно потел под палящим солнцем.
У Максимуса не было женщины с той ночи, как они покинули Танаис. Три дня вверх по реке, три дня в ожидании воловьих повозок и лошадей, и это был двадцать первый день в степи. Двадцать семь дней без пахоты. Почти месяц. Он должен был быть готов прыгнуть на что угодно: на одну из этих демониц с красивыми сиськами – к Аиду с нижней частью, похожей на змею, он мог не спускаться вниз и сосредоточиться на том, чтобы не дать ей заговорить – или, может быть, даже на ту отвратительную старую готическую ведьму. Но, что тревожило, он не был так уж отчаян. Он почти привык к воздержанию. Так ли начинается скатывание в импотенцию? Просто привыкаешь к её отсутствию. Он вспомнил, как Баллиста и Деметрий говорили о каком-то древнегреческом писателе, который, когда у него больше не вставало, описывал это как освобождение от жестокого тирана. Максимус не хотел такой свободы.
Где-то далеко сзади раздались какие-то звуки «ип-ип-ип».
Максимус беспокоился, улучшится ли ситуация, когда они доберутся до лагеря Навлобата. Он обнаружил, что не у всех кочевых племён одинаковое отношение к сексу; совсем наоборот. Одно из них – он забыл, какое именно – убьёт тебя, если ты трахнешь их женщин. Но их жёны могут открыть тебе вид на пещеру. Они объясняли это тем, что лучше, когда её видят другие мужчины, но она недосягаема, чем когда она скрыта, но легкодоступна. Мужчины другого племени – некоторые восточные подданные герулов – не возражали против того, чтобы ты спал с их жёнами, если они этого не видели. У аланов, как оказалось, было много жён, но они готовы были выпотрошить тебя, если ты хотя бы взглянешь на них. Теперь же герулы, или, по крайней мере, росомоны среди них – и они говорили об этом совершенно открыто – переняли обычай одного из покорённых ими племён. Как и агафирсы, они теперь делили женщин между собой. Они говорили, что это устраняет ревность; делает их настоящими братьями.