Король всё ещё смеялся. Гиппофос наблюдал, как Баллиста вздохнул и опустил взгляд на свою еду. У этого здоровяка, конечно, были причины для грусти. Оторванный от родной Германии, он теперь был изгнан из Рима и Сицилии, от жены и сыновей, к которым он питал поразительную нежность. Любому было понятно, что эта миссия – опасное и глупое занятие – такие попадают в ловушку. А ещё было проклятие. Годом ранее на Кавказе Баллиста взял в любовницы принцессу из царского дома Суании, жрицу богини-суки Гекаты. Всё закончилось плачевно. Когда они уходили, Пифи́ндисса – современная Медея – наслала на Баллисту самое страшное проклятие:
Убейте его жену. Убейте его сыновей. Убейте всю его семью, всех, кого он любит. Но не убивайте его самого. Пусть живёт — в нищете, в бессилии, в одиночестве и страхе. Пусть скитается по земле, по чужим городам, среди чужих народов, вечно в изгнании, бездомный и ненавистный.
Гиппопотам подумал, что Баллиста, пожалуй, опустил глаза и вздохнул.
II
Трирема обогнула мыс Патару несколько часов назад. Теперь они были недалеко от Танаиса. Два племени меотов — тарпеиты и псессои, которые им пришлось посетить, остались позади, благополучно пройдя через них. Путешествие заняло три дня. Теперь впереди лежали готы Уругунди, а за ними — бескрайние луга и герулы.
Ветер стих до полного штиля. 170 гребцов зарабатывали своё жалованье, ведя судно по густой, странно мутной воде. Тройные ряды вёсел поднимались и опускались, словно крылья какой-то трудящейся водоплавающей птицы, которой никогда не суждено было взлететь. Когда лопасти освободились, они оказались увешаны всевозможными водорослями.
Баллиста вдыхал приятные, знакомые запахи боевой галеры: нагретое солнцем дерево и смола палубы и корпуса, бараний жир и кожа нарукавников весел, застоявшийся пот и моча команды. Он сидел в кресле за рулевым, ближе к корме. Он был бы рад сидеть и на настиле, но величие Рима требовало определённого dignitas. Точно так же её непререкаемый maiestas настоял на том, чтобы её посланника сопровождала подобающая ему почётная свита. Баллиста смотрел на них с длинной палубы. Там был его заместитель, Кастрий. Там была его familia: Максим, Калгак и Гиппофой, и суанский тархон, примкнувший к ним годом ранее на Кавказе. Там же находились его молодой раб, Вульфстан, и два раба, принадлежавших Кастрию и Гиппофою. Помимо фамилии, из Византии прибыл эскорт: центурион Гордеоний и десять его людей, присланных из I Киликийского миллиарного конного отряда стрелецких войск наместником Нижней Мёзии. Кроме того, был и чиновничий состав: евнухи-вольноотпущенники Мастабат и Аманций, переводчик Биомасос, глашатай Регул, два писца, два гонца и гаруспик Порсенна, читавший знамения. Ещё шесть рабов, принадлежавших разным лицам, довели число душ до тридцати пяти.
Баллиста с особым неодобрением смотрел на группу чиновников, окружавших евнухов. По крайней мере двое из этих чиновников наверняка были фрументариями, императорскими агентами, которым было поручено шпионить за ним. Если, конечно, один или несколько фрументариев не прятались среди солдат вспомогательных войск. В век железа и ржавчины римские императоры никому не доверяли. Когда-то, давным-давно, в молодости, Баллиста и Галлиен содержались вместе при императорском дворе в качестве заложников за хорошее поведение своих отцов. Один из них был важным римским сенатором-наместником, другой – военачальником варваров за границей. Баллиста и Галлиен стали близкими друзьями, несмотря на происхождение – Галлиен всегда отличался нетрадиционной ориентацией. Но возведение последнего в пурпурный цвет разрушило эту близость. Любое сохранившееся доверие было убито, когда два года назад обстоятельства потребовали, чтобы сам Баллиста ненадолго был провозглашён августом. То, что Баллиста всего за несколько дней передал пурпур в пользу Галлиена и с тех пор разослал множество писем с клятвами верности, никак не повлияло на его возрождение. Баллиста понял, что ему повезло, что он жив. Как и вся его семья, включая сыновей и жену.
«Я до сих пор удивляюсь, что Полибий решился бежать». Баллиста ни с кем конкретно не разговаривал, скорее чтобы отвлечься от мыслей о жене и сыновьях, оставшихся далеко на Сицилии, чем желая получить ответ.