«Это касается не только Степи, — сказал Баллиста. — Нет ничего сложнее на свете, чем взять любое укрепление, которым управляет всего лишь горстка храбрых, хорошо вооружённых людей, которые будут подчиняться приказам и упорствовать. Потери нападавших всегда будут ужасающими».
Аланы действительно понесли многочисленные потери. Было насчитано не менее тридцати девяти трупов кочевников. К счастью для большинства аланов в загробной жизни, трое выживших герулов были слишком усталы и заняты, чтобы снять скальпы и кожу с правых рук более чем с двух человек каждый.
Из защитников пало всего восемь человек: герулы Ох и Аорд, трое воинов, включая того, который уже лежал при смерти в своей повозке, и трое сарматов.
На данный момент со всеми трупами обращались одинаково. Защитников и аланов просто катали по земле и выбрасывали за линию обороны. Нехватка людей, времени и даже энергии не позволяла предпринять что-либо более изощрённое, будь то унизительное или почтительное.
Калгак чувствовал, что в этом месте – Кровавой Реке, как он представлял себе это место – витают духи смерти. Он знал, что народ Баллисты видел в тех, кто выбирает убитых, прекрасных юных женщин. Эти белорукие, белогрудые девушки отнесут избранных в Валгаллу, где в золотом чертоге Всеотца подадут им мёд, а может быть, и возьмут в любовницы. Для эллинов, таких как Гиппофос, или римлян, таких как Кастриций, всё было иначе. Их уносили в подземный мир два воина с мрачными глазами, Сон и Смерть, где все, кроме немногих, вечно порхали и пищали, словно летучие мыши, во тьме и холоде. Калгак понятия не имел о представлениях о загробной жизни своих собственных родных племён в Каледонии. Его забрали слишком юным. Он надеялся, что жизнь среди англов и служение одному из них в отдалённых местах сделают его достойным Вальгаллы. Нужно было умереть в бою. Бывали и более худшие смерти. Твой уход будет мучительным, но это может показаться низкой ценой за возможность войти в одну из лучших загробных жизней. Хотя многочисленные девственницы-манихейцы – семьдесят или больше? – тоже были весьма привлекательны. И, возможно, тебе не обязательно было умирать насильственной смертью, чтобы попасть туда. Возможно, если он переживёт это, он узнает больше о странной новой религии.
В любом случае, Калгак надеялся, что души убитых уже улетели, ведь налетело множество стервятников. Неуклюжие в своей спешке и жадности, они подняли шум и хлопанье крыльями, ссорясь из-за этой внезапной и богатой добычи. Позже ситуация ухудшилась, когда тьма позволила падальщикам земли преодолеть страх перед живыми и выскользнуть, чтобы пожрать мертвецов.
Большинство из тех, кого пожрали, были аланы. Потери защитников были незначительны, но они не могли себе их позволить. Баллиста и Андоннобалл перестроили оборону. Реку по-прежнему удерживали Гиппофос и Кастрий. Каждый из них был столь же искусным убийцей, как и другой, подумал Калгак, и каждый был столь же опасно безумен. Им помогали переводчик и раб солдат, которого вскоре должны были освободить. Резерв из шести человек должен был остаться. Он состоял из Баллисты, Андоннобалла, Максима, Тархона, молодого Вульфстана и самого Калгака. Его обязательно вызовут. Теперь линию повозок удерживали только гуджа, два герула, три римских вспомогательных войска, четыре сармата и ещё один раб-воин. Последнему также обещали свободу при условии его воинской доблести и выживания. Последнее казалось большим препятствием для его освобождения.
Всё выглядело безнадёжно. Двадцати одному человеку всё ещё легко удержаться против противника, превосходящего их в десять раз. Большинство защитников были ранены. Некоторые из них были серьёзно ранены: герул Датий, переводчик, один из сарматов, молодой Вульфстан, получивший тяжёлую рану на правой руке в самом конце боя, и, конечно же, сам Калгак.
Конечно, это было безнадежно. Все они были обречены. Калгак подумал, не боится ли он смерти. Он точно не приветствовал смерть: ни вероятную боль от самой смерти, ни неизвестность того, что может последовать за ней. И он хотел жить. Он хотел вернуться на Сицилию. Он хотел жениться на Ревекке, заботиться о Симоне, иметь собственного сына. Но если ему будет отказано во всем этом, если норны предсказали ему смерть здесь, в Степи, то пусть лучше умрет храбро. Пусть умрет под открытым небом рядом с Баллистой и Максимусом. Как часто говорил Баллиста по-гречески – в каком-то стихотворении – смерть приходит как к трусу, так и к храброму. И если кто-то из них случайно выживет, какой песней станет эта обреченная последняя схватка.
«Три всадника едут из главного лагеря аланов», — крикнул кто-то.