Сначала трирема проехала мимо заброшенного пригорода. Он был давно заброшен. Сквозь руины домов прорастали деревья. То, что раньше было дорогами, теперь было завалено кучами мусора, поросшими болотной травой. Создавалось впечатление, будто юное божество, отложив в сторону свой грубый план горного хребта, помешался на нём из-за рассеянности.
Причал был из новых, необработанных бревен; ветхие здания позади него были такими же. Запах пиленого леса смешивался с запахом грязи, рыбы и гари. Как ни странно, огромная гора пепла и мусора отделяла гавань от города. Глаза Калгака, затуманенные весенним солнцем, впитывали, насколько могли, жалкие размеры этого места. За его стенами могли уместиться не больше пары тысяч жителей. Полная дыра.
Подойдя, Калгакус увидел, что каменные стены треснули, местами накренились, а местами и вовсе обрушились. Обломки наполовину завалили оборонительный ров. Стражники-уругунди, скучая, стояли у обгоревших ворот. Они махнули им рукой, чтобы они проходили.
Внутри было ещё хуже. Улица, ведущая к агоре, была расчищена, но отходящие от неё переулки были завалены обломками разрушенных домов. Чёрные, как огонь, балки торчали, словно насмехаясь над мимолётными трудами человека. Тысячи крошечных осколков амфор хрустели под ногами, словно снег. Город был безлюдным. Разграбление было полным и недавним, всего несколько лет назад.
Агору вычистили дочиста. Вернулись торговцы; удивительно много из них развернули свои лавки. Они называли свои товары: масло и вино с юга, шкуры и рабы, мёд и золото с севера. Здание совета отремонтировали. Как ни странно, вместо черепицы ему приделали крышу из тростника. Готическая стража у входа приказала им подождать снаружи Булевтериона. Они ждали. Бригада рабов – греков или римлян – работала над ремонтом гимназия по соседству. За ними наблюдал архитектор, за которым, в свою очередь, наблюдал гот.
Баллиста стоял, расставив ноги, опираясь на рукоять своего длинного меча в ножнах, опустив голову. Позади него, неосознанно в той же позе, стояли Максимус и суанский тархон. На фоне развалин они выглядели как кающиеся грешники какой-то странной, мрачной воинствующей секты.
Глядя на Баллисту, Калгак ощутил знакомый укол ревности. Баллиста был любим с рождения. Конечно же, матерью, но также и отцом, испытывавшим огромную гордость и привязанность. У Исангрима, военачальника англов, были и другие, более старшие дети от других женщин. Политика, а не желание или любовь, диктовала человеку его положения в Германии, скорее всего, жениться не один раз, иногда одновременно. Отношения у него не складывались со всеми его потомками, особенно со старшим сыном, Моркаром. Баллиста – Дернхельм, как его тогда называли – этот суровый, но ласковый, златовласый ребёнок был ещё одним шансом, шансом всё исправить.
Калгакус никогда не знал своих родителей. Он был слишком мал, когда пришли англы-работорговцы. Смутное, смутно припоминаемое лицо женщины, странное, тревожное ощущение, сопровождаемое запахом торфяного костра, – вот и всё, что осталось у него от детства.
Каледонец усмирял ревность, словно буйную собаку. Он был с Баллистой с тех пор, как мальчик был совсем младенцем. Мальчик тоже страдал. Баллиста ни в чём не виноват. Он всегда старался изо всех сил, старался поступать правильно – ради всего мира, ради Калгакуса. Они не могли быть ближе. Время от времени они разговаривали открыто. Обычно ворчание с одной стороны и поддразнивания с другой, одновременно скрывали и выражали их сильную привязанность. Калгакус любил мужчину, которого всегда считал мальчишкой, и знал, что тот отвечает ему взаимностью.
Калгак пожалел, что произнес на лодке неловкое замечание о свободе. Он думал о Ревекке, еврейке, рабыне жены Баллисты на Сицилии. Калгак сблизился с ней. Он хотел её свободы; её и Саймона, еврейского мальчика, за которым её взяли присматривать. Если они вернутся с пастбищ, он попросит у Баллисты свободы, а может быть, и женится на ней. Баллиста её дарует, но будет чувствовать себя виноватым, что не предложил. Несмотря на свой возраст, Калгак подумал, что было бы неплохо иметь собственного сына. Он пробормотал что-то непристойное. Если повезёт, ребёнок будет похож на неё.
Если они вернутся с лугов и герулов… Проклятие тяжким бременем ляжет на Баллисту. Пусть скитается по земле… среди чужих народов, вечно в изгнании, бездомный и ненавистный. Не только на Баллисте. Убейте его сыновей… всех, кого он любит. Суанская Пифи́нисса была горячей стервой. Нельзя было винить Баллисту за то, что он с ней трахался. Но какой выбор: жрица, посвятившая себя Гекате! Калгак не сомневался, что темная богиня подземного мира прислушается к своей жрице. Никогда не знаешь, как, но он не сомневался, что проклятие так или иначе сработает.