В тот день, когда Андоннобалл пришёл к ним в шатер, Максимус во второй раз посетил Олимпиаду. Она, казалось, была рада его приходу. Они занимались любовью. Казалось, ей это нравилось. Однако потом, когда они снова разговаривали, в ней чувствовалась какая-то странная отстранённость, в глазах – какая-то глубокая печаль. Так было каждый раз, когда он приходил к ней в шатер. В четвёртый визит он спросил её, что случилось. Она посмотрела на него с удивлением и просто сказала, что она вдова Филемуфа. Максимусу потребовалось мгновение, чтобы вспомнить старого герула; того, которого Баллисте было поручено убить в степи.
Позже той ночью Баллиста рассказала ему, что произойдёт. Максимус гневно критиковал извращённые нововведения Навлобата. Он не допустит этого. Они не могли просто стоять и смотреть, как всё идёт своим чередом. Баллиста сказал, что ничего не может поделать. Это не было чем-то новым, придуманным обезумевшим Первым Братом. У герулов всегда были обычаи, не совпадающие с обычаями других людей. Они делали то же самое во времена его деда. Это было одной из причин, благодаря которым герулы прославились на севере. Если Олимпиада претендовала на добродетель и хотела оставить после себя доброе имя, она должна была это сделать. Это был её выбор. Они ничего не могли сделать.
Максимус сидел на коне и наблюдал. Оружие Филемуфа было разложено на могиле, где лежали его кости. Оно было украшено цветами. Его любимого боевого коня вывели вперёд. Он сверкал на солнце. Герулы пели. Максимус был слишком далеко, чтобы расслышать слова. Сверкнул длинный клинок, и конь истек кровью и умер у могилы.
Максимус услышал приближающихся всадников. Он не оглянулся. Баллиста и Калгакус остановились по обе стороны.
«Не бойся, — сказал Максимус, — я ничего не сделаю».
Баллиста положила руку ему на плечо.
Максимус смотрел, как Олимпиада вышла вперёд. Она была одета в белое, с золотыми украшениями в тёмных волосах. Она стояла прямо. Она говорила слова, которые он не мог расслышать.
Две другие женщины помогли Олимпиаде взобраться на скамейку под суком. Она накинула петлю себе на голову. Остальные женщины поправили узел. Олимпиада сама отбросила скамейку.
Максимус смотрел, как она дергает ногами, пока две женщины не схватили ее за бедра и не потянули вниз.
Через четыре дня после смерти Олимпиады на лугу за рекой сидел на шкуре Навлобат, военачальник герулов.
На рассвете привели быка. Навлобат убил его топором. Он сам освежевал и разделал тушу. Раны сковывали его движения. Другие развели костёр, выкатили огромный котёл, установили его на треножнике и наполнили водой. Навлобат вставил туда суставы и разжёг огонь.
Пока дым клубился, Навлобат расстелил шкуру быка и сел на неё, скрестив ноги и заложив руки за спину, словно связанный по локтям.
В первый день, когда мясо готовилось, один за другим явились вожди герулов. Их было десять. Среди них были Андоннобалл, Улигагус, Артемидор и Арут. Каждый взял себе кусок мяса и съел его. Закончив, каждый поставил правый сапог на шкуру и поклялся привести на собрание тысячу всадников быстрых герулов.
В последующие дни вельможи данников и союзных племён набирали людей в соответствии с их численностью и способностями. Среди них были вожди многих народов. Первыми шли эвты, внуки людей, пришедших вслед за герулами из Свевского моря. Вторыми были агафирсы, их закрученные синие татуировки были такими же замысловатыми и густыми, как красные узоры, расцветающие на шкурах герулов. Следующими шли легендарные нервии. Они носили волчьи шкуры и, как говорили, раз в год превращались в этих ужасных животных. После них шли вожди племён вдоль реки Ра — Рагас, Имнискарис, Морденс — вплоть до голтескифов в северных горах.
После вождей пришли менее уважаемые воины. Эти худые, покрытые шрамами воины не принадлежали ни к какому определённому племени. За каждым стоял комитат, состоявший не более чем из дюжины человек. Немилосердные могли бы назвать их разбойниками. Навлобат так не считал. Он обращался с ними вежливо. Благодаря их людям численность его боевого отряда достигла почти двадцати тысяч.
Семь дней просидел Навлобат на шкуре, не сходя с неё. На шкуре он спал. На шкуре он ел приносимую ему пищу и испражнялся в миски, которые они уносили.
Баллиста был там всё это время, наблюдая. Хотя это могло поставить под угрозу его самого и его семью, он устоял перед негласным давлением и не поставил правый сапог на шкуру. Он был посланником римского императора. Он был англом, внуком Старкада, изгнавшего герулов с севера. Возможно, его использовали для развязывания этой войны, но он не собирался в ней участвовать.