Баллиста очень хотел отказаться от участия в этой экспедиции. Всё это казалось неразумным. Аланы знали о приближении Навлобата и Хисарны. Большинство воинов уругунди шли пешком. Когда к ним присоединились герулы, объединённая армия продвигалась медленно. Будь он Сафраксом, царём аланов, он бы перегнал свои стада в недоступные долины Крукасиса и заблокировал бы проходы или устроил засады на ведущих к ним перевалах в предгорьях. На это не требовалось бы много людей, что позволило бы большей части аланийской конницы преследовать захватчиков или, что ещё смелее, наносить контрудары по их вассалам. И, конечно же, говорили, что аланских воинов было около тридцати тысяч. Если бы им удалось захватить герулов или уругунди до того, как они встретятся на нижнем течении Танаиса, аланы превосходили бы их численностью как минимум втрое.
На четвёртый вечер они разбили лагерь, справа от себя – Танаис. В этом месте река всё ещё текла на юг. Здесь она была широкой, журча на широких отмелях из песка и гальки. После того, как они позаботились о лошадях и поели, делать было почти нечего. Обоз не требовал забот. Вся орда, даже Первый Брат, обходилась без палаток и спала на земле. Пьянство, азартные игры и драки в орде были запрещены под страхом смерти. Учитывая известную изобретательность Навлобата в применении смертной казни, запреты оказались весьма эффективными – пока что пришлось посадить на кол, выпотрошить или иным образом убить лишь около дюжины человек.
Когда дневная жара спала, Баллиста спустился к реке, пройдя через широкую полосу деревьев, чтобы искупаться. Максимус и Калгакус не шевелились, но Тархон настоял на том, чтобы сопровождать его. «Помнишь мальчишку Вульфстана?» — сказал суанец. Баллиста предпочла бы остаться одна, но не стала спорить. Иногда Тархон уважал желание тишины.
Стаи гусей и уток плыли по реке. Вода излучала странное свечение, которое реки сохраняют после захода солнца. Баллиста снял доспехи и одежду и голым вошел в реку. Он вошел в воду, наслаждаясь прохладой и чистым дыханием. Когда вода стала достаточно глубокой, он проплыл несколько раз. Он нырнул и вынырнул, отжимая и судорожно сдувая воду с длинных волос. Через некоторое время он вылез и вытерся полотенцем, которое принес Тархон. Он оделся, но не стал надевать боевую рубашку обратно.
Они сидели рядом в тишине. Баллиста вдыхал запах воды и растительности, слушал диких птиц. Их крики часто напоминали ему о юности. Он думал об отце и матери. Как же им, должно быть, уже много лет. Когда он уходил, они казались старыми, но на самом деле его матери было примерно столько же лет, сколько ему сейчас, а может, и меньше. Вернётся ли он когда-нибудь и увидит их? Он думал, гораздо менее нежно, об одном из своих сводных братьев. Моркар не обрадуется его возвращению. Впервые за месяцы, а может, и годы, он подумал о девушке по имени Кадлин.
Здесь, у реки, было хорошо. К этому времени года в степи по ночам соловьи уже не пели, а перепела и коростели больше не кричали. Если укрыться от шума людских и звериных толп, то слышно было лишь беспрестанное завывание ветра. Казалось, солнце выжгло всю радость, если не всю жизнь, на равнинах. Баллисте очень хотелось убежать от моря травы.
Баллиста теребил ремни кольчуги. В прежние времена, если бы существовал хоть малейший шанс на угрозу, он бы тут же надел её обратно. Много лет назад один центурион сказал ему – это было ещё в Нове на Дунае, когда готы были за стенами, – что почти все солдаты становятся фаталистами, если живут достаточно долго. Поначалу это было хорошо; они могли думать не только о собственной шкуре. Но потом они перестали принимать элементарные меры предосторожности; стали опасны для себя и окружающих. Центурион утверждал, что за этим стоят два способа мышления. Сталкиваясь с многочисленными опасностями, некоторые солдаты думали, что их удача закончилась, что нет смысла беспокоиться, потому что они всё равно что мёртвые. Другие же впали в заблуждение, что ничто не может их коснуться, и уж тем более убить.
Баллиста не имел ни малейшего представления о бессмертии. Точно так же он не видел причин умереть здесь, а не в любом другом ужасном месте, куда его загнали обстоятельства. Он думал о своих сыновьях – двух главных причинах пробиться назад. И с ним были Максимус и Калгакус. Он любил этих двоих и знал, что это взаимно. Не было причин, по которым они втроём не выберутся из этой ситуации, как и из многого другого.
Когда они выберутся, возможно, ему позволят удалиться в своё поместье на Сицилии. Миссия провалилась – герулы не собирались нападать на уругундов, а снова стали их ближайшими союзниками, – но в Степи шла война. Пока она длилась, она должна была помешать племенам совершать набеги на империю. Если не вмешаются другие племена, она должна была дать Оденату возможность сражаться с персами, а Галлиену – выступить против Постума в Галлии. Должно быть, именно поэтому Галлиен послал его сюда. Возможно, император наконец позволит ему уйти в отставку. Было бы хорошо жить в мире. Когда они вернутся домой, он освободит Ревекку и мальчика Симона. Это порадует старого Калгака. Слишком легко представить, что могло бы порадовать Максима.