— Я думаю, надо возвращаться, — сказал он. — Ветер…
Они пошли рядом.
— Я беспокоюсь о Бисби, — сказал Стовин. — Он сказал, что вернется через два дня, а уже прошло три.
— Когда идешь на охоту, трудно сказать, когда вернешься. И с ним Сонатук. И этот, как его… Шонгли.
— Да, — ответил Стовин. Но сердце его опустилось, когда они подошли к селению и он не увидел упряжки и нарт Сонатука. Он вошел в иглу. И даже теперь, после нескольких недель проживания тут, от этого запаха у него подступала к горлу тошнота.
В этом иглу жили две семьи — он с Дайаной и Солдатовы. У Бисби с Волковым была своя иглу.
Наконец Стовин справился с тошнотой и увидел в полутьме Дайану. Она сидела на своей постели — куча оленьих шкур на небольшом возвышении. Дайана занималась лампой. Когда Стовин вошел, она посмотрела не него, и он увидел, как в полутьме сверкнули ее зубы. И несмотря на свое беспокойство, Стовин ощутил, как острый приступ желания охватил его. Дайана была грязной, он тоже. Они оба наверняка дурно пахли. Но ни он, ни она не замечали этого. У Стовина уже отросла борода. Она защищала подбородок от холода. Волосы Дайаны были спутаны и блестели сальным блеском. На лице виднелись полосы сажи. Она была сейчас похожа на эскимосскую женщину — купер, на одну из тех, кто жили в этом поселении.
— Это хорошо, Стовин, — сказала она, принимая от него рыбу. — Ты становишься настоящим охотником.
— Нет новостей от Бисби? — спросил он.
Она покачала головой.
— Это беспокоит меня. Если что-нибудь с ним случится, как мы вернемся обратно?
— Куда обратно?
Он посмотрел на нее.
— В Соединенные Штаты.
Она рассмеялась.
— Мы и так в Соединенных Штатах. Хорошо, хорошо, я знаю, о чем ты. Не беспокойся, Стовин. Придет весна.
— Да, тогда будет легче. Весна близится. Стало светлее. И скоро мы увидим солнце полностью.
— Я знаю.
— Но даже и тогда я не знаю, как мы выберемся отсюда сами. До Сиэтла две тысячи миль. И Бог знает, найдем ли мы его. Нам нужен опытный человек в пути. Нам нужен Бисби.
Дайана погладила его руку.
— Придет весна, Стовин. И сюда прилетят самолеты. Ведь люди захотят узнать, что случилось с Аляской. Они увидят нас.
— Может быть, хотя это сложно с воздуха.
Он с любопытством посмотрел на нее.
— А ты не беспокоишься?
Она улыбнулась.
— Мне здесь нравится. Могло быть и хуже.
Возле двери послышался шум и в иглу вошли Солдатовы. Ни он, ни она, — подумал Стовин, — не стали жить эскимосской жизнью. Валентина оказалась самой чистой в селении. Она часто мылась, хотя испытывала при этом уйму неудобств, и с изумлением смотрела на заросших грязью эскимосских ребятишек. Солдатов немного оправился, хотя долгое время между ним и смертью стояла только Валентина. Однако он все еще не мог ходить на рыбную ловлю и занимался тем, что постоянно что-то записывал в свою книжечку. Он мог часами сидеть и слушать бесконечные рассказы Сонатука и Шонгли, которые переводил Бисби, если был в хорошем настроении.
Но Стовин не мог ничем заняться. Весь его интеллект был подавлен желанием вернуться в цивилизованный мир. Ему хотелось говорить с учеными, быть на конференции… она давно кончилась, но ведь будут и другие. Он должен присутствовать на них.
Солдатов посмотрел на Стовина, как будто прочел его мысли.
— Эти люди живут в таких условиях, в каких не могут жить нормальные люди. И тем не менее, они счастливы, дорогой Сто. Они смеются. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь ударил ребенка. У них нет чувства собственности. Они гостеприимны, как бедуины. У них отсутствуют душевные травмы, от которых страдают цивилизованные люди. Им незнакома неверность, ревность. Иногда они меняют жен или мужей, но семьи не разрушаются, они остаются.
— Да, — согласился Стовин. — Но эта раса на закате. Эти эскимосы, ничего не знающие об огромном мире, они вымирают. Бисби сказал, что этих эскимосов осталось всего несколько сотен. И они считают себя народом, истинными людьми.
— Они не моются, — сморщила нос Дайана, сидевшая рядом с Валентиной на шкурах.
— Вероятно, мы придаем слишком большое значение умыванию, — сказал Солдатов. Он повернулся к Стовину.
— Меня не привлекает жизнь благородного дикаря. Я не верю в этот миф. Я, как и вы, Сто, человек своего времени. И я начинаю учиться. Я думаю, вы тоже,