Я свернул с Пенсильвания-авеню на Пятнадцатую, потому что прохожий, у которого я спросил дорогу к Кей-стрит, сказал, что так будет быстрее: через квартал направо, мимо сквера, и дальше прямо.
Как оказалось, это была плохая идея.
Шум я услышал ещё до того, как вышел на площадь. Сначала — как гул, низкий и невнятный, какой бывает на стадионе или на рынке. Потом стали различимы отдельные голоса, крики, и что-то, что я не сразу опознал, а когда опознал, ускорил шаг: это был женский визг, не весёлый, а испуганный, и свист, и мужской хохот, тот нехороший коллективный хохот, который я слышал достаточно раз в жизни, чтобы понимать, что за ним следует.
А потом я вышел из-за угла, переулок кончился, и я оказался буквально между двух огней. Справа напирали мужчины, часть из которых была в до боли знакомых армейских куртках и с нашивками «Американский легион». Мокрые, раскрасневшиеся, орущие, и от толпы несло тем тяжёлым запахом мужского пота, мокрой шерсти и перегара, который одинаков на всех континентах и во все эпохи. А слева стояли, а точнее уже отступали, вернее даже разбегались женщины в белых блузках с фиолетово-жёлтыми лентами через плечо и остатками плакатов, большая часть которых валялась на земле, растоптанная и переломанная.
Прото-феминистки разлива 1919 года. Вернее, суфражистки. National Woman’s Party. От их штаб-квартиры до этого парка, по-моему, меньше квартала. И они, очевидно, вышли на свой обычный пикет, не зная или не желая знать, что с другой стороны сквера собирается толпа, для которой любая баба с плакатом является такой же заразой, как красная. А может быть, даже и хуже. Потому что в это далеко не травоядное время для огромного количества мужчин женщина с мнением — это враг почище коммуниста. Коммунист хотя бы мужчина, пусть заблуждающийся, пусть имеющий неправильное мнение, но оно, это мнение, у него может быть. Он имеет на него право. А право женщины — это, вспоминая бессмертное немецкое, Kinder, Küche, Kirche, и не более.
Полиции, что характерно, я не видел. Нет, где-то далеко свистели свистки, и их характерные трели вроде как говорили о том, что стражи порядка всё-таки присутствуют. Но прямо здесь, в эпицентре этого разгула, как раз там, где мои бывшие братья по оружию прессуют эмансипированных дамочек, ни одного стража порядка не наблюдалось. Может быть, это и не случайно. Заподозрить столичных полицейских в симпатиях к суфражисткам, а именно они как раз и нуждались сейчас в полиции, было как минимум наивно. Времена сейчас не те, да и абсолютно всем полицейским чиновникам права человека, мягко скажем, до лампочки, а уж тем более права женщин.
И само собой, что просто так остаться сторонним наблюдателем во всём этом фестивале я не мог. Нет, я очень хотел, но банально не получилось. В нескольких шагах от меня одна женщина уже лежала на мокрой земле и закрывала голову руками, а крупный парень в армейской куртке пинал её по ногам, не сильно, скорее с ленивой злобой, как пинают собаку, которая путается под ногами. Вторую, постарше, держали за волосы и вырывали из рук какой-то плакат; она кричала, но крик тонул в общем рёве. Кто-то толкнул меня плечом, тяжело и не глядя, и под ногами хлюпало — земля была раскисшая от утреннего дождя, и грязь уже налипла на ботинки, те самые, которые я чистил утром за вашингтонские двадцать центов. Ну а третья стояла, прижавшись спиной к дереву, и в её руках был обломок плакатного древка, которым суфражистка махала так, как будто это не жалкий кусок дерева, а как минимум Экскалибур.
Говорить о красоте в такой момент как-то странно, но именно третья была объективно красивой. И что самое главное, я её знал. Мисс Кэтрин Морган собственной персоной. Моя теперь уже давняя, но не сказать чтобы хорошая знакомая. Я узнал её не по лицу — лицо было залеплено мокрой прядью волос и перекошено таким злобным оскалом, который сделал бы честь любому рядовому в штыковой, а по движению: тому характерному развороту плеча, с которым она замахивалась, резкому и точному, как будто её учили фехтовать, а не плакаты носить. Новая стрижка, другой костюм, эстетично порванный на груди, но этот разворот перепутать было невозможно.