— Я вытащил вас из-под лошади, — сказал я, и я сказал «вас», а не «тебя», потому что ровный тон и вежливое обращение были единственным, что у меня осталось от самоконтроля, а терять самоконтроль я не мог, потому что если бы я начал отвечать ей на «ты» и на том же градусе, мы бы стояли здесь до вечера. К тому же я устал, промок, потерял где-то в траве портфель с секретными документами, порвал костюм и опаздывал к Гуверу уже на час с лишним, и в голове у меня сидело всё что угодно, кроме избирательных прав женщин.
— Я тебя не просила! — крикнула она. — Не просила лезть, не просила спасать и не просила называть нас чокнутыми перед тварью, которая только что пинала женщину ногами! Ты вообще видел? Ты видел, что он делал? Она на земле лежала! А ты с ним разговариваешь — «брат», «солдат», «приятель»! А мы — чокнутые! Мы — мерзость! За нас и честь потерять не жалко!
Я посмотрел на неё, потом на себя. Пиджак был порван по шву, на спине лежала полоса грязи от лопатки до подола, правая штанина была разорвана на бедре чугунной оградой. Рубашка промокла, галстук съехал набок. Портфеля не было, и при мысли о портфеле внутри всё сжалось, но сначала нужно было закончить этот разговор, который и без того длился чудовищно долго.
— Мисс Морган, — сказал я, и голос мой был ровным, потому что ровный голос оставался последним, что у меня работало. — Мне совершенно всё равно, что о вас будут думать ваши сёстры. Это ваши проблемы, а у меня есть свои. И прямо сейчас моя главная проблема состоит в том, что мне нужно купить костюм, потому что мне нужно быть в одном месте, куда в таком виде не пускают. Поверьте,это значительно важнее, чем слушать вас.
Я развернулся и пошёл обратно к скверу. За спиной стояла тишина. Потом Кэтрин крикнула мне в спину, и голос у неё был такой, каким говорят, когда хотят, чтобы слова догнали и ударили:
— Ты даже не извинился, Фуллер! За «чокнутых»! Даже не извинился!
Я не обернулся.
Универмаг Woodward Lothrop стоял на углу Одиннадцатой и Эф-стрит, в пятнадцати минутах пешком от Лафайет-сквер, и был именно тем, что мне требовалось: большой магазин с мужским отделом на втором этаже, где продавались готовые костюмы, рубашки и всё остальное, из чего состоит приличный вид человека, которого не гонят с порога.
Продавец, пожилой джентльмен с седыми усами и булавкой в галстуке, посмотрел на меня так, как, вероятно, смотрят на человека, который входит в ювелирный магазин с ломом. Я стоял перед ним грязный, с порванным рукавом и травяным пятном на лацкане. Объяснять я не стал и просто достал деньги.
Тёмно-серый шерстяной костюм, готовый, с минимальной подгонкой, обошёлся в двадцать два доллара; белая хлопковая рубашка стоила доллар семьдесят пять, а тёмно-синий галстук без узора прибавил ещё семьдесят пять центов. Итого двадцать четыре доллара пятьдесят центов, что составляло две с половиной недели зарплаты рабочего на заводе Форда, или, если считать иначе, стоимость одного спасения чокнутой активистки из-под полицейской лошади.
Я переоделся в примерочной кабине, предварительно вытерев лицо и руки полотенцем, которое продавец подал мне молча и отведя глаза. Старый костюм запихнул в бумажный пакет. Новый сидел неплохо, чуть широковат в плечах и чуть длинноват в рукавах, но для готового вполне годился. Кобуру перевесил, проверил, как сидит Кольт. Что-то вроде порядка.
На улице я остановился и посмотрел на часы. Было одиннадцать десять, а встреча была назначена на десять, и, стало быть, я опаздывал на час с лишним.
Нужно позвонить в Министерство юстиции, извиниться и попросить перенести встречу.
Зря меня на какие-то околорыцарские подвиги потянуло. Хватит. Работать надо.
Я закурил и пошёл искать телефон
Глава 5
Телефон нашёлся в аптеке на углу Четырнадцатой и Эф-стрит. Я заплатил пять центов за звонок, назвал номер, дождался соединения и попросил приёмную мистера Гувера. Секретарь ответил через минуту. Я представился, извинился за задержку и сказал, что буду через сорок минут. Секретарь выдержал паузу — ровно такую, какую выдерживают люди, привыкшие к тому, что их начальник не одобряет опозданий, — и сказал, что мистер Гувер ожидает.
Потом я вернулся к Лафайет-сквер. Площадь уже опустела: ни легионеров, ни суфражисток, ни полицейских. Только мокрая трава, истоптанная земля и обломки плакатов, которые дождь прибивал к газону. Портфель лежал под скамейкой, куда его, по всей видимости, задвинуло ногами толпы. Я подобрал его, проверил содержимое: папка с рапортом на месте, блокнот на месте, ничего не пропало. Повезло, впрочем, только потому, что для случайного прохожего портфель в траве под скамейкой — это просто портфель в траве под скамейкой, а не секретные материалы федерального агента.