Пауза. Тишина в кабинете была такая, что я слышал, как в коридоре стучит пишущая машинка.
— Я описал то, что видел, сэр, — сказал я, потому что отступать было некуда: рапорт уже лежал в этой папке, переиграть ничего не получилось бы, даже если бы я захотел. — Войцеховскому шестьдесят два года. Он стоял лицом к стене с поднятыми руками. Выстрел был произведён в плечо сзади.
Гувер смотрел на меня. Ни одобрения, ни осуждения. Как смотрит человек, который проверяет показание прибора и убеждается, что стрелка стоит там, где ожидалось.
— Хорошо, — сказал он и перевернул страницу. — Состав задержанных. Тридцать два человека из записной книжки Ковальского. Вы обратили внимание на что-нибудь в этом списке?
Вот оно. Тот самый вопрос, которого я ждал и опасался. Не потому что не знал ответа, а потому что вопрос был сформулирован так, что отвечать «нет» было нельзя. Гувер не спросил «расскажите про список». Он спросил «вы обратили внимание», а это означало, что он уже знал. Или знал, что я должен знать. Или проверял, достаточно ли я умён, чтобы заметить. Любой вариант означал одно: врать бессмысленно.
— Все тридцать два — квалифицированные специалисты, сэр, — сказал я. — Ни одного разнорабочего. Инструментальщики, модельщики, литейщики, старшие механики. Люди, которых заменить сложно.
Тишина. Гувер слушал. Не кивнул, не записал, не изменился в лице. Просто слушал, и в этом молчании я не мог разобрать ничего: ни удивления, ни подтверждения, ни проверки. Лицо библиотекаря, который выслушал название книги и решает, на какую полку её поставить.
— Ковальский, — сказал он через несколько секунд. — Где он сейчас?
— Исчез за два дня до рейда, сэр. Местонахождение неизвестно.
— Исчез, — повторил Гувер. Не спросил — повторил, как будто пробовал слово на вкус. — Или ушёл?
Пауза. Он ждал. И я понял, что это был не вопрос о Ковальском, а вопрос обо мне. Гувер хотел знать, понимаю ли я разницу. Исчез — жертва обстоятельств, испугался, убежал. Ушёл — выполнил задание и отступил. Между этими двумя словами лежала пропасть, и Гувер предлагал мне через неё перешагнуть.
— Судя по обстоятельствам, скорее ушёл, сэр, — сказал я, взвешивая каждое слово.
Гувер ничего не сказал. Перелистнул страницу, хотя я был уверен, что в его тонкой папке не осталось страниц, которые стоило листать.
— Где работал Ковальский до Dodge Main?
— Ford Motor Company, сэр. Завод в Хайленд-Парке. Уволился весной.
— Ford Motor Company, — повторил он. Тем же ровным голосом, без нажима, без паузы. И перешёл к следующему вопросу, как будто ответ не значил ровным счётом ничего. Но я заметил — или мне показалось, что заметил, потому что с Гувером невозможно было понять наверняка, — что пальцы его правой руки, лежавшие на папке, чуть сдвинулись. На миллиметр, не больше. Как будто хотел записать и удержался.
— Офицер Грэнтэм, который произвёл выстрел, — сказал Гувер. — Он не из Детройта.
— Нет, сэр. Полиция Дирборна. Придан к операции по запросу Баркера.
— Дирборн, — сказал Гувер. — Понятно.
И всё. Ни комментариев, ни выводов. Он закрыл папку, тонкую, в которой было, может быть, пять листов, а может быть, и три, но которая вместила всё, что ему было нужно. Я видел, что разговор окончен, хотя формального сигнала не было — просто что-то изменилось в воздухе, как меняется давление перед грозой, только наоборот: давление упало, напряжение ушло, и кабинет снова стал просто маленькой комнатой с чистым столом.
Гувер встал. Я тоже.
— Бюро ценит точность, агент Фуллер, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие — такое же, как в начале: крепкое, сухое, ровно на полсекунды длиннее. — Вы написали хороший рапорт. Оба рапорта.
Оба. Я не спросил, какие именно, потому что и так знал: официальный и тот, неудобный, про Войцеховского. Гувер дал мне понять, что читал оба, запомнил оба и оценил оба. Что из этого следовало, я не понимал. Похвала? Предупреждение? Каталогизация? Интонация была одна и та же, и выудить из неё ответ не получилось бы при всём желании.
— Благодарю, сэр, — сказал я.
— Генеральный прокурор хотел бы видеть вас сегодня, — добавил Гувер, уже глядя не на меня, а на папку, которую убирал в ящик стола. — Мой помощник проводит. Генеральный прокурор ценит живые свидетельства.
Живые свидетельства. Лозунги, а не точность. Он не сказал этого, но я услышал.
Я кивнул, взял портфель и вышел.
Глава 6
Кабинет генерального прокурора Соединённых Штатов располагался этажом выше, и разница между этажами была такая, как если бы я переехал из мэрии в офис губернатора: тот же казённый дух, те же коридоры, но всё чуть шире, чуть выше, чуть дороже. На полу вместо линолеума, я с удивлением узнал что эта пакость тут шикорно используется, лежал ковёр, на стенах вместо голых панелей висели портреты в золочёных рамах.