К слову, ни разу за весь разговор Палмер не спросил ни о том, почему именно эти тридцать два человека оказались в списке, ни о Войцеховском, ни о Грэнтэме, ни о Ford, ни о Дирборне. Ничего, что требовало бы думать. Только то, что требовало показывать. Кокс, дорогой мой Кокс, лежавший сейчас дома с температурой и голосом умирающего лебедя, был прав на все сто процентов: Палмеру нужны только лозунги.
И тут Палмер сказал:
— Вы из Детройта поездом, агент Фуллер?
— Так точно, сэр.
— Значит, вы, возможно, пересеклись с одним… субъектом, который тоже приехал из Детройта. И который добивается встречи с моим секретарём, чтобы рассказать мне, что рейд в Хэмтрамке не борьба с красными, а промышленный саботаж. — Палмер произнёс слово «саботаж» с лёгкой брезгливостью, как произносят слово, которое уже успело надоесть. — Якобы кто-то использовал Бюро расследований для устранения неудобных рабочих. Чушь, конечно. Полнейшая! Вам приходилось слышать что-то подобное?
Он спросил между делом, как будто интересовался погодой. Но глаза не были между делом: глаза ждали ответа.
— Нет, сэр! Да и зачем мне какие-то там сплетни и слухи? Слухи — это дело почтенных матерей наших матерей, а не нас, людей дела. Нас волнует только динамит. А динамит — это динамит.
Само собой, я сказал это намеренно. По Палмеру было видно, что он не тот человек, который реально будет заниматься делами в Детройте, той самой корпоративной войной, которую устроил Форд, а я практически уверен, что дело обстоит именно так. А раз так, то надо здесь, в этом кабинете, поставить себя именно так.
— Именно, — сказал Палмер, и улыбка вернулась на его лицо, как возвращается свет, когда кто-то включает лампу. — Динамит — это динамит. Хорошо сказано, агент. Очень хорошо.
Я смотрел на него и думал о том, что Палмер прекрасно знал, о каком «субъекте» говорит: Додж — не тот человек, которого не замечают, и его фамилия стоит на половине автомобилей в Мичигане. Палмер знал, кто он, знал, что он приехал, и знал, чего он хочет. И принял решение не слушать. Не потому что Додж неправ, а потому что правота Доджа мешала. Она не помещалась в лозунг.
— Превосходно, — сказал Палмер, меняя тему с той же лёгкостью, с какой фокусник убирает карту в рукав. Он подался вперёд и положил обе ладони на стол. — Агент Фуллер, я хочу вас кое о чём попросить. Здесь, в приёмной, ждёт корреспондент Washington Post. Я дам ему интервью о детройтской операции. И я хотел бы, чтобы вы были рядом. Живое свидетельство, голос с передовой. Фотография героя рядом с генеральным прокурором — это сильный образ. Сильный и правильный.
Он сказал «правильный» с тем особенным нажимом, с которым люди говорят слово «правильный», когда имеют в виду «выгодный».
— Сэр, — сказал я с тем выражением почтительного сожаления, — я буду рад дать интервью. Но фотографию, если позволите, я бы попросил не делать.
Палмер поднял брови. Не резко, а плавно, с тем актёрским контролем, который выдавал привычку к публичным выступлениям.
— Моё лицо, сэр, уже попало в детройтские газеты после перестрелки в Хэмтрамке, — продолжил я. — То чт оя местная известность это полбеды, с ней можно работать. Но если фотография выйдет на федеральном уровне, в Washington Post, я стану узнаваемым для каждого радикала в стране. А агент, которого знают в лицо это агент, который больше не может работать в поле.
Пауза. Палмер смотрел на меня, и я видел, как за приятным фасадом его лица работает калькулятор. Не такой быстрый, как у Гувера, но вполне исправный. Через несколько секунд калькулятор выдал результат, и Палмер улыбнулся.
— Вы правы, — сказал он. — И это делает вам честь, агент Фуллер. Скромность и профессионализм. Именно такие люди служат в моём ведомстве.
«В моём ведомстве.» Я отметил. Бюро расследований — его ведомство. Гувер, видимо, тоже его человек. И я, стало быть, тоже его агент.Интересно.
— Хорошо, — продолжил он. — Интервью без фотографии. Вы скажете несколько слов, коротко, по-солдатски. Мистер Линч из Post будет доволен.
Мистер Линч из Washington Post оказался невысоким лысеющим человеком лет сорока с блокнотом, двумя остро заточенными карандашами и тем голодным выражением глаз, которое бывает у журналистов, когда им дают доступ к живому источнику. Его привели в кабинет, он пожал руку Палмеру, кивнул мне, сел на стул у стены и раскрыл блокнот с такой скоростью, как будто боялся, что источник передумает.