— Я ему лежанку сшила мистер Фуллер, из старых простыней, одеял и ваты. Теперь только в ней и спит. Даже про диван в гостинной забыл
Вот так. Хвостатый диктатор и тиран, ванный сибарит, пожиратель холодильников и черничных пирогов, — а она ему лежанку сшила. Из старых простыней, одеял и ваты. Руками. Потому что впереди зима и зверюга может начать мёрзнуть, и Милица, при всём своём сербском темпераменте, не могла этого допустить.
Мирко рассказал свою историю позже, когда Милица ушла разогревать ужин, она приготовила замечательню тушёную говядину, запах от которой сразу давал понять что я дома. В месте где очень вкусно и очень уютно. Нет, всё-таки правильно я нанял Милицу. И правильно что взял себе Рекса. Без них это были бы просто стены, пусть и пропитанные памятью и историей семьи Фуллеров. А так это дом, теперь уже мой дом.
— Мистер Фуллер, тут ещё кое-что было, — сказал Мирко, и по тому, как он это сказал, негромко, подавшись вперёд на стуле, я понял, что «кое-что» он приберегал специально и ждал момента, когда матери не будет в комнате.
— Рассказывай.
— Ночью. Позавчера. Я спал наверху, в гостевой. Рекс внизу, у входной двери, на коврике. Он всегда там спит когда вас нет. Часа в два, может, в три. Было темно. Я проснулся от звона. Стекло. И сразу — Рекс. Не залаял, а зарычал. Тяжело. Низко. Я раньше такого не слышал. А потом вопль, и еще один. И еще. И Рекс, снова, очень страшно.
Мирко говорил негромко, но глаза у него блестели, и руки, те самые руки с въевшимся машинным маслом, лежали на коленях, но пальцы двигались, как будто он заново проживал ту ночь.
— Я спустился. Тихо. Взял фонарь. В коридоре — Рекс. Стоит у двери в кладовую, и дверь открыта, а за ней окно выбито. Я посветил, а там, на подоконнике, — кровь. И на полу — стекло и кровь. И кусок ткани на раме, где осколок торчит. Рекс кого-то достал, мистер Фуллер. Прямо через окно. Тот лез внутрь, а Рекс его встретил.
— Ты их видел?
— Нет, сэр. Когда я спустился, их уже не было. Но я слышал, когда из дома выскочил, бежали по аллее. Двое. Один кричал. По-польски. Я их язык знаю достаточно
— Что кричал?
Мирко замялся, и по тому, как он замялся, я понял, что кричали что-то неприличное, и мальчик сомневается, можно ли это повторить.
— Ругался, сэр. Сильно. На собаку и на… — он сделал движение рукой, означавшее «ну, вы понимаете».
— Понимаю. А окно?
— Я утром вставил, — сказал Мирко спокойно, как о деле само собой разумеющемся. — У вас в подвале стёкла есть, нарезанные. Подобрал по размеру, замазку нашёл там же. Держится.
Я встал и пошёл посмотреть. Кладовая, первый этаж, у заднего крыльца. Стекло стояло ровно, замазка лежала аккуратно, и по тому, как она была положена — плотно, гладко, без пузырей, — было видно, что Мирко на Паккарде научился работать руками не только с моторами. На подоконнике ещё стояла банка: жестяная, фунтовая, с литографией по металлу — зелёное и чёрное, виньетка, крупные буквы Grandfather’s Putty и ниже, помельче, The Allentown Paint Mfg. Co., Allentown, Pa. «Дедушкина замазка.»
Я открыл банку, понюхал, честно сказать не знаю зачем, просто автоматически. Льняное масло и мел. Запах ударил в память так, как умеют ударить только запахи: не через голову, а через что-то более древнее, минуя сознание напрямую. Бабушкина квартира. Ленинград. Октябрь. На зиму всегда заклеивали окна: старую замазку отковыривали ножом, подгоняли стёкла, замазывали заново, потом поверх бумажные полоски на клейстере, чтобы не дуло. Весной полоски отдирали, замазку снимали, и окна открывались в балтийский ветер, и это означало, что зима кончилась. Каждый год. Каждую осень. Тот же запах. Тот же рецепт который не менялся с тех пор, как в елизаветинской Англии стекольщики начали вставлять стёкла в свинцовые рамы. Четыреста лет. Ни один повар не может похвастаться таким постоянством рецептуры.
А вот банка с литографией это уже двадцатый век. Рекламный ход: назови замазку «дедушкиной», поставь на банку виньетку, и домохозяйка в скобяной лавке выберет именно твою, а не конкурента, хотя внутри одно и то же, что и у конкурента, и что у стекольщика в тысяча шестьсот каком-нибудь году. Хорошая идея: простая штука, дешёвая, вечная, а назови красиво и продажи растут. Впрочем, бизнесмен сейчас был не к месту. К месту был агент, у которого позавчера выбили окно.
Я вернулся в гостиную.
Парень был не только наблюдательный, но и рукастый. Стекло вставил, кровь с пола вытер, осколки убрал и матери ничего не сказал, и это было правильно, хотя он сам не понимал насколько.
— Рекс их достал, значит, — сказал я утвердительно.
Мирко улыбнулся. У него была хорошая улыбка, не хвастливая, а довольная, как у механика, который увидел, что собранный им мотор работает.