Раз. Два. Три. Четыре.
Бесполезные теперь дробовики с гулким стуком упали на палубу. Вслед за ними осели два тела.
А тот, кто только что побывал моим живым щитом от возможных, но так и не состоявшихся неприятностей, продолжал хрипеть мне в локоть. Я приставил ствол к его виску.
— Ну вот и всё, приятель, — сказал я ему.
Сказал и не узнал собственного голоса. Голос был хриплый, напряжённый, чужой.
— Спасибо за огонёк. И благодари Бога, что я тебя не застрелил. В тюрьме тоже жизнь есть. Только она у тебя будет, если ты прямо сейчас мне всё расскажешь. Кто послал нас убивать?
Ствол у виска имеет свойство делать людей разговорчивыми. Мой новый знакомый исключением не оказался. Я чуть ослабил хват — пусть говорит, а то и вправду захрипит до потери сознания, а разговаривать с покойниками я не большой любитель.
— Мистер… — голос у него был сдавленный, сиплый. — Мистер, я не знаю. Нет, мистер, пожалуйста, не убивайте. Я не знаю, кто нас послал. Полтора часа назад пришёл Марко. Это племянник моей сестры, он у нас за почтальона. И передал записку. Я не знаю, от кого. Кого… Мистер, но там было написано, чтобы я с братьями…
Тут он задрожал по-настоящему. Не тем дрожанием, которое бывает, когда тебе к виску приставили ствол, — от этого он уже успел отойти, минута-две прошла, в таких делах нервы быстро вырабатывают защитную реакцию, — а дрожанием совсем другого рода. До него, кажется, только сейчас дошло то, что до меня дошло секунд тридцать назад. Двое мужчин, которые лежали на палубе в нескольких шагах от нас и больше никогда ничего не услышат, были его родными братьями.
Вот ведь. Мало того что уродов положил, так ещё оказалось, что эти уроды — родня. Впрочем, предаваться сантиментам было некогда, тем более что все трое часа полтора как ехали на этом пароме ровно с тем намерением, чтобы мы с Пейном до канадского берега не доехали. Вопрос «кто первый начал» к нашей сегодняшней диспозиции неприменим. Они начали, я закончил. А то, что начавшие оказались друг другу кровной роднёй, — это их собственная, так сказать, семейная проблема, к которой я отношения иметь не желаю.
— … сел на этот паром, — договорил он почти шёпотом, почти сам себе. — И чтобы вы не доехали до Канады. Там ещё описание было, мистер. А когда Марко приносит письма, то надо делать, а не думать.
— Это письмо у тебя с собой?
— Да, мистер. Конечно. В правом кармане плаща.
— Медленно. Правой рукой. Двумя пальцами. Дёрнешься — застрелю.
Он кивнул. Медленно, как в замедленной киносъёмке, опустил правую руку, двумя пальцами, как и было велено, полез во внутренний карман и вытащил сложенный вчетверо лист. Протянул. Я забрал свободной левой, не отводя ствола от виска, и тут же, не отходя от кассы, прижал сложенный лист к его же спине и одной левой принялся разворачивать. Неуклюже, конечно, — мизинцем, безымянным, большим, — но сложенный вчетверо лист на большее и не тянет.
Я опустил взгляд и мысленно чертыхнулся.
Записка была на итальянском.
Нет, буквы-то я прочесть мог, латиница есть латиница. И по длинным, раскидистым словам с типичными окончаниями даже приблизительно прикинул общую картину. «Fuller», «Payne» — ну, что нас называют по фамилиям, и без того понятно, спасибо, что не на суахили. А вот что там написано про нас — тут уже мои школьные навыки не справлялись. Итальянский я не учил ни в одной из двух своих жизней. Ну и что прикажете делать с этим листком, кроме как аккуратно сложить обратно и убрать в карман до лучших времён?
Я так и сделал.
Тут по палубе раздался топот — тяжёлый, быстрый, знакомый. Бежал Пейн.
— Роб! — он подбежал, дыша как загнанная лошадь. — Роб, ты… твою же мать, Роб. Ты цел?
— Цел, Чарли. Проверь тех двоих. Пульс. И кстати — итальянский ты, случайно, не знаешь?
Пейн посмотрел на меня так, как смотрят на человека, у которого только что отшибло голову, — и, честно говоря, по его логике, основания для такого взгляда были.
— Чего?.. Нет. С чего бы мне знать итальянский?
— Да так. Потом объясню. Иди, работай.
Пейн ещё секунду смотрел на композицию из меня и моего пленника, потом крякнул что-то неразборчивое и отправился исполнять. Наклонился к одному, потом ко второму. Поднялся, машинально вытер руку о полу своего пальто, обнаружил, что так делать не следовало, и посмотрел на руку с удивлением хозяйки, у которой молоко сбежало. Покачал головой.
— Готовы. Оба.
— Вот и славно.
Вокруг уже собиралась толпа — не то чтобы большая, на пароме в середине октября в середине буднего дня большой толпе и взяться неоткуда, но человек пятнадцать стояло на почтительном расстоянии и смотрело на нас так, как смотрят на уличного фокусника, когда ещё не решили, трюки это или всё-таки всерьёз. Женщина в шляпке с перьями прижимала к себе ребёнка лет семи. Ребёнок разглядывал покойников с тем живым и непосредственным интересом, с каким дети разглядывают всё по-настоящему любопытное. Мать, судя по её виду, переживала за свою нервную систему сильнее, чем за детскую.