Ощущение это было такое сильное и такое настоящее, что я даже на секунду закрыл глаза и остановился. А потом, подышав полной грудью этим всё-таки канадским лесом, совершил над собой самое настоящее усилие, чтобы из этого беззаботного советского леса детства вернуться обратно — сюда, в очень суровый и негостеприимный мир, где мне очень скоро, вполне возможно, придётся идти, фигурально выражаясь, с голой задницей на стволы. То, что обитатели поместья «Высокие Сосны» имеют при себе оружие, — это можно сказать, не какое-то допущение, а факт. Не верю, чтобы такие типчики, как Риццо, ездили без старого доброго Кольта или Смит-Вессона. Но делай что должен, и будь что будет. В конце концов, никто меня не заставлял преследовать этот фургон, и никто не заставлял сейчас идти по этому лесу в сторону поместья.
Стена показалась где-то через четверть часа. И настроение, что леса, что моё, как будто подталкивало к тому, что здесь должно быть что-то скромное и чисто условное. Этакий деревянный штакетник по грудь, который ставят в поместьях, прилегающих к лесу, исключительно против оленя, кабана или какой-нибудь другой живности. Не против человека, не непроходимая граница, а небольшое препятствие, чисто формальное для двуногого, который решит эту черту пересечь.
Но здесь — не так. Здесь передо мной встала самая настоящая каменная стена. Выше человеческого роста, причём хорошо так выше, хрен допрыгнешь. Сложенная из крупного булыжника, скреплённого цементом. Венчало всё это битое бутылочное стекло, аккуратно вмазанное в верхнюю кромку, — на тот случай, если у двуногого окажется лестница и желание перелезть. То есть сделано всё было так, чтобы чужой ни в коем случае не зашёл. Стена шла через лес, насколько хватало глаз, теряясь и слева, и справа. Серьёзное препятствие. Самая настоящая линия обороны.
И, можно сказать, фиаско, потому что стена эта буквально обнуляла все мои шансы пройти дальше. А въезд, учитывая такую стену, наверняка был не менее серьёзный, и я бы не удивился, если бы там ещё и охрана была.
Я прошёл вдоль стены ярдов сто пятьдесят. Препятствие по-прежнему было глухое. А потом уже чисто для самоуспокоения или из упрямства накинул ещё столько же. И в итоге упрямство моё было вознаграждено, потому что я нашёл дверь.
Такую же серьёзную, как и сама эта стена. Металлическая, с полосами крест-накрест, с заклёпками, толщина очень солидная — вполне возможно, что эта дверь и винтовочный выстрел выдержит, а уж пистолетные пули — так уж точно, ей что слону дробина.
Если бы кто-то рассказывал мне эту историю в моей гостиной перед зажжённым камином, я бы сказал, что брехня, что так не бывает. Что это специально оставленное на стене ружьё, которое должно выстрелить. Ну или рояль в кустах, как угодно. Потому что не должны такие двери быть открытыми. Открытая дверь, она как бы обнуляет всё. И себя саму, и стену, и даже саму идею того, что чужой не должен попасть на территорию поместья.
Однако же — да. Дверь была открыта. Не знаю, какой разгильдяй убрал замок и засов, но спасибо ему большое, потому что именно это разгильдяйство и сделало небесполезным весь тот путь, который я сюда проделал.
Что характерно, вот эта гнилая палка вместо засова — то есть, виноват, открытая металлическая дверь без замка и засова — она как будто стала предвестником того, что я увидел за стеной. Эта нелепая дыра в серьёзной обороне как бы предвосхитила и настроила меня на то, что я увидел дальше.
Само поместье «Высокие Сосны» ещё несколько лет назад, навскидку лет десять, производило бы великолепное впечатление. Окружающий лес тут наверняка был бы превращён в ухоженный парк, а затем путнику открылся бы вид на идеальное жилище настоящего джентльмена. Газоны, дорожки, пруд, хозяйственные постройки, господский дом — всё буквально кричало бы о больших старых деньгах. Причём о старых деньгах, употреблённых в нужном ключе: то есть о деньгах, которые использовались для того, чтобы поместье, можно сказать, родовое гнездо, было бы гордостью его владельца.