Но нет. Сейчас было видно, что «Высокие Сосны» переживают далеко не лучшие дни. Парк изрядно захламлён, дорожки не в порядке, а уж сама территория за ним вообще не выдерживала никакой критики. Пруд давно не чистили, постройки давно облупились, краска слезла, везде сквозило запустение. Как будто всё это великолепие никому уже не было нужно.
Правда, дом — который тоже видал лучшие виды — был явно жилой. А возле гаража, который, скорее всего, и был гаражом, стояли машины. Паккард, родной брат моего, только цвет не совпадал, Бьюик и не весть откуда взявшийся здесь, Rolls-Royce Ghost Silver, в своей классической ливрее, прям образец из палаты мер и весов.
И вот этот «Серебряный призрак» здесь буквально оправдывал своё название. Rolls-Royce смотрелся именно что призраком — максимально уместным в таком вот стремительно дряхлеющем поместье. Правда, если отбросить всю метафоричность, к делу это никакого отношения не имело. На самом деле машина эта тут быть не должна. Потому что Rolls-Royce — это машина, на которой ездят и члены британского парламента, и их канадские коллеги, и колониальная верхушка, и стремительно разбогатевшие аргентинские мясные короли, и американские миллионеры, и прочие короли жизни. А учитывая, что это не кредитный айфон, не пустышка, пускающая пыль в глаза, и Rolls-Royce абы кому просто не продадут, — вывод напрашивался сам собой. Деньги тут есть. Причём не только деньги, но ещё и имя. Просто и то и другое явно не используется для того, чтобы поместье содержалось в должном виде.
Но главное — то, что мне было нужно. Фургон китайских мастеров накрахмаливания простыней и удаления пятен с передников.
Даже издали было видно, что задние двери у него раскрыты настежь. Интересно, зачем и почему. Людей на территории поместья я не видел, но всё равно старался красться очень аккуратно. Хорошо, что уже вечерело и начался противный мелкий дождь — этот дождь шансов на то, что я попадусь, точно не добавлял.
А затем, когда до дома оставалось ярдов пятьдесят, раздался голос.
Голос был сварливый, противный, истеричный, женский. Причём ещё и хорошо поставленный — потому что слышимость была обалденная. Я в этот момент находился возле, наверное, беседки — летнего типа, с белыми колоннами и облупившейся крышей, под стать всему остальному. В беседке я и нашёл себе укрытие. А голос шёл из открытого окна на первом этаже:
— Риццо, сколько раз я тебе, уроду, говорила⁈ Сколько раз я ещё должна тебе это говорить, ублюдок⁈
Да уж, голос у этой дамочки такой, что и мёртвого поднимет. Причём не в каком-то волнительно-эротическом ключе — есть ведь такие женские голоса, низкие, чувственные, дрожащие, буквально электризующие мужчину. Нет, от этого голоса парализованный захочет вскочить и убежать далеко-далеко за горизонт, только чтобы не слышать визгливую работу циркулярной пилы. Вот что напоминал мне этот голос. Циркулярная пила на лесопилке, которая пилит и пилит, пилит и пилит.
— Сколько раз я тебя спрашиваю, Риццо⁈
Нет, ну точно пила. Вот эта «с» в фамилии — дамочка, как будто бы даже задвоила её несколько раз, и получилось «Риццццццо». Как есть пила.
— Сеньора, я…
Ага, а это, скорее всего, Риццо. Голос у ублюдка оказался очень похож на Террано. И я только сейчас понял, сопоставив звуки, что и те два итальянских ублюдка, которые моими стараниями нашли последний покой посередине Детройт-ривер, звучат тоже очень похоже. Причём похоже не по национальности, а по родственному. Что Террано, что те два типчика, что Риццо — скорее всего, родственники. Надо же, как интересно.
Циркулярная пила, между тем, не дала сицилийцу продолжить.
— Ты, сицилийская скотина, итальянский урод!
Произнесено это было с таким характерным оттенком, что становилось понятно: владелица голоса на самом деле на дух не переносит итальянцев. Это чувствовалось буквально во всём. Почти наверняка этой дамочке просто мерзко было находиться сейчас с Риццо в одной комнате.
— Никогда! Никогда это дерьмо не должно попадать в мой дом! Риццо, я тебе сколько раз повторяла⁈ Никогда! Никогда! А ты опять!
— Миссис Уинтроп, послушайте, у меня не было выбора, полиция на пароме…
— Миссис Уинтроп, послушайте! — Она засмеялась, и этот смех только всё глубже и глубже погружал меня в атмосферу лесопилки. — Он мне говорит — послушайте! Калеб! Скотина, где ты там? Иди сюда! Иди сюда, я сказала, быстро!