Так что нет. Так я делать не буду. Но и оставить всё как есть я тоже не могу. Поэтому прямо сейчас, собравшись с силам
Кухонное окно действительно было приоткрыто. Я перевалился через подоконник, спрыгнул на половицы и замер. На кухне никого. На разделочном столе — недочищенная морковь, на плите — остывший лук в сковороде, у дверного проёма — крахмальная белая занавеска, через которую слабо пробивался свет из коридора. Прислуга затаилась где-то наверху и в этой части дома сейчас не появилась бы, разве что хозяйка её сама позовёт. А хозяйка, судя по всему, прислугу сейчас звать не собиралась.
Я тихо вышел в коридор и прижался к стене у поворота. Слева был широкий холл с лестницей наверх, а справа от холла, через открытую арку, начиналась прихожая с большими окнами на двор. Окна были занавешены тонкими гипюровыми занавесками — таких ровно столько, чтобы из дома было видно, а снаружи различалось плохо. Я перешёл к ближайшему окну и осторожно глянул наружу.
Через двор, к лесу, по просёлочной дорожке двигалась процессия. Две пары связанных женщин, Риццо с Арисакой замыкающим, Калеб сбоку с воротником, поднятым выше носа. Они уже прошли изгородь и втягивались в перелесок. Двести ярдов, может, двести пятьдесят. Темп связанных — медленный, размеренный, у одной из женщин подгибались колени, и Риццо время от времени её подталкивал стволом в спину. До леса им оставалось минут пять, и потом ещё около двадцати — до того места, где в прошлом году видели медведей.
И тут я услышал, что в доме играет музыка.
Я не сразу понял, откуда. Потом сообразил: из-за двери в дальнем конце холла, чуть приоткрытой, доносился характерный шипящий звук граммофонной иглы и поверх него — оркестровая запись, что-то лёгкое, опереточное, с духовыми. Кабинет. Она у себя в кабинете завела пластинку. Через несколько тактов поверх музыки прорезался её голос: миссис Уинтроп подпевала. Не громко, не в голос, — а так, как подпевают сами себе, когда вокруг никого нет и можно расслабиться. Её муж и её сицилиец в эту минуту вели четырёх связанных женщин на расстрел в её собственный лес, а она напевала под граммофон.
Я смотрел на эту дверь секунды три. Достаточно, чтобы окончательно перестать думать про неё в каких бы то ни было человеческих категориях, и достаточно, чтобы решить, что во всех остальных категориях с ней работать будет проще.
Из внутреннего кармана пальто я достал перчатки — тонкие лайковые, в которых ездил утром, — и натянул на руки. Шейный платок повязал на нижнюю половину лица, узлом на затылке, как повязывали бандиты времён Дикого Запада, налётчики на дилижансы и прочая публика, к которой я в эту минуту, фигурально выражаясь, имел честь принадлежать. Шляпу надвинул на брови. Маскировка, конечно, была так себе, но лучше такая, чем никакая, тем более что миссис Уинтроп моё лицо в кабинете и вблизи интересовало меня сейчас гораздо меньше, чем-то, чтобы её прислуга, если случайно мелькнёт за углом, не могла потом дать полиции внятного описания.
С каминной полки в холле я снял первое, что попалось под тяжёлую руку: бронзовое пресс-папье в виде сидящей собаки, фунта на полтора. Подержал, прикинул вес. Бить такой штукой по голове через волосы — гарантированный нокаут без проломов, если не лупить со всей дури. А лупить со всей дури мне сейчас было не нужно: убивать её не входило в мои планы, по крайней мере на сегодня.
К двери кабинета я подошёл по краю ковровой дорожки. Музыка играла громко — настолько громко, что мои шаги под неё точно не были слышны. Через щель я увидел её спину. Миссис Уинтроп стояла у граммофона, спиной к двери, и что-то на нём подкручивала — то ли регулятор, то ли ручку завода. Шаль с одного плеча сползла, ворот платья был наполовину расстёгнут — видимо, для того, чтобы в одиночестве было удобнее. На шее у неё, на тонкой золотой цепочке, висел небольшой ключ, я его разглядел даже от двери, потому что он покачивался при её движениях и блеснул один раз, когда она повернула голову.
Я толкнул дверь, вошёл за два шага и ударил её бронзовой собакой по затылку — чуть выше основания черепа, наискось, не плашмя. Она охнула короче, чем выдыхают, и осела набок. Я подхватил её под локоть, не дав упасть на граммофон, опустил на пол и проверил пульс на шее. Пульс был. Дыхание тоже. Хорошо.
Дальше я работал быстро. Перетащил её к креслу у камина, усадил, подвязал шторными шнурами руки за спинкой, лодыжки — к ножкам, узлы двойные. Кляп — её собственный платок из рукава, сверху лента от шали. Шею я ощупал ещё раз, для верности; ключ снял через голову, не дёргая цепочку. Маленький, плоский, английского образца, с двумя бородками. Ключ от шкафа, и больше ему быть нечем.