Граммофон продолжал играть. Я не стал его останавливать — наоборот, музыка сейчас работала на меня, и пусть работает, пока я не уйду.
По пути к шкафу я в первый раз посмотрел на кабинет. До этой минуты он был для меня просто помещением, где сидит цель; теперь, в полминуты, я бегло считал, что с этого помещения можно снять.
Над камином — портрет в тяжёлой золочёной раме: пожилой господин в тёмном костюме, с орденской лентой через плечо, в правом нижнем углу подпись John S. Sargent, 1908. Сарджент. Память Роберта Фуллера, у которого за спиной было пусть и незаконченное, но всё-таки университетское образование, тут же выдала мне краткую биографическую справку об авторе картины: американец, главный портретист своей эпохи, писал европейскую и американскую знать на обоих берегах океана, заказать у него работу было примерно так же доступно, как заказать себе личный паровоз. И эта самая личность автора сказала о поместье едва ли не больше, чем все остальные предметы в кабинете, вместе взятые. Потому что для здешних широт Джон Сингер Сарджент — это примерно как Микеланджело для Рима в те годы, когда тот расписывал Сикстинскую капеллу. У этого папаши, значит, портреты пишет Сарджент. Я бы и без других деталей понял, что речь о большом человеке, но другие детали тоже были на местах. На стене у окна, в рамке поскромнее, висела фотография: группа джентльменов в зимних пальто и меховых шапках на фоне портовых пакгаузов и парохода с обледенелой палубой. В центре — генерал в британской офицерской шинели, с моржовыми усами; я узнал лицо по газетным снимкам прошлой жизни — Айронсайд. Слева от него — тот же господин с портрета, постаревший лет на десять, в гражданском пальто с меховым воротником.Каллиграфическая подпись под фотографией: Archangel, March 1919. With General Ironside and the staff of the North Russia Expeditionary Force. — Архангельск, март девятнадцатого, с генералом Айронсайдом и штабом Северорусских экспедиционных сил.
Архангельск, начало года. я в это время уже вовсю умирал госпитале, погрузили на пароход меня уже без сознания и в горячке. А этот господин в меховом воротнике в это же самое время стоял на пирсе в Архангельске, фотографировался с Айронсайдом и, судя по выражению лица, был вполне доволен ходом дел. Мир, к слову, действительно тесен, особенно если заглядывать в него с двух разных концов одновременно.
На полке над письменным столом — переплётные тома с золотым тиснением: Russian General Oil Corporation за тринадцатый, четырнадцатый и пятнадцатый годы и толстый альбом Mowbray Holdings Ltd. Annual Report, 1918. На отдельной серебряной подставке — портсигар; гравировка русским курсивом, тоже мельком: Сэру Генри Моубрэю — от благодарных партнёров. Баку, 1913. Картина собралась за те самые полминуты, и без всяких лекций самому себе: лорд Моубрэй, барон, нефтяник, Баку и Грозный до семнадцатого года, Архангельск девятнадцатого, и вот его дочь в кресле с кляпом во рту, в Онтарио, у границы со Штатами, и в её гараже сидел сицилиец с четырьмя женщинами. Большая отдельная история, в которую я сегодня сам себя вписал, не особенно понимая, во что вписался. Но это было дело уже не на сегодня.
Стеклянный шкаф у дальней стены открылся ключом со второго оборота. Двустволка штучной работы Holland Holland, нарезной штуцер Holland Holland, винтовка Westley Richards и — то, что мне было нужно, — рычажный карабин Marlin 1895 под патрон.45–70 Government. Медвежий калибр, для крупной канадской дичи, на которую сэр Генри, видимо, иногда выбирался без необходимости ехать в Африку. Я снял карабин с подставки, проверил магазин — заряжен, четыре патрона; рядом, на нижней полке шкафа, в открытой картонной коробке лежали ещё штук двадцать. Я отсыпал половину в карман пальто, передёрнул рычаг, дослал патрон. На щёчке приклада была инкрустация — те же буквы H. M., что и на портсигаре, я их теперь узнавал.
Webley я нашёл, как и предполагал, в верхнем правом ящике письменного стола: в кобуре, с двумя запасными обоймами на семь патронов и коробкой.455-х. На рукояти — гравированная монограмма H. M., те же буквы. Револьвер тяжелее моего привычного Кольта, но в лесу на ближнюю работу — самое то. Я откинул барабан, проверил — заряжен на все шесть. Защёлкнул, сунул револьвер за пояс, кобуру повесил через плечо под пиджак, патроны рассовал по карманам. Карабин — на ремень через другое плечо.
И только в эту минуту миссис Уинтроп замычала за спиной.
Я обернулся. Она пришла в себя — глаза открыты, лоб нахмурен, в зрачках ярость, замешательство и боль, всё одновременно. Голову она держала на бок, как держат после сильного удара по затылку, когда любое движение шеей отдаётся вспышкой. Платок во рту, лента на затылке, руки за спинкой — она оценила положение мгновенно, как оценила его утром, на крыльце, и снова не запаниковала. Понять, кто перед ней, она уже не могла: лицо у меня было закрыто, шляпа надвинута, перчатки — на руках.