— Видите? — сказала Милица, скрестив руки на груди. — Я же говорила. Замучают.
— Ничего, — сказал я. — Ему полезно. Демократизация аристократии.
Милица посмотрела на меня как на человека, который несёт чушь, но платит хорошо, и поэтому его можно терпеть.
Я попрощался. Сел в свой Хадсон, не возить же собаку в Паккарде и поехал на вокзал.
Меня ждал вокзал, поезд и Вашингтон.
Глава 2
На вокзал я приехал засветло, хотя поезд отходил в десять вечера. Можно было, конечно, посидеть дома, выпить кофе, почитать газету, но после того, как я отвез Рекса к Милице и вернулся в пустой дом, стало тоскливо.
Привык я к этому хвостатому негодяю, как есть привык! Да и какой он теперь негодяй? После того что мы с ним прошли возле больницы он теперь мой самый настоящий боевой товарищ.
Обязательно надо будет убедить мисси Билл в том что Рексу будет лучше со мной, обязательно!
Michigan Central Station встретила меня так, как встречает всех, — масштабом. Я вошел через главный вход, прошел колоннаду, поднялся по ступеням и оказался в вестибюле, потолки которого уходили куда-то в область, где обычно летают голуби и мелкие аэропланы. Здание построили шесть лет назад, и оно до сих пор пахло свежей штукатуркой и деньгами. Много денег. Детройт вкладывал в свой вокзал с тем же размахом, с каким вкладывал в свои заводы, и результат впечатлял даже человека, который в прошлой жизни видел и Казанский вокзал, и Penn Station, и много чего еще.
Я прошел через вестибюль, не задерживаясь. Купил газету в киоске у выхода к путям, заглянул в буфет, взял кофе и сэндвич за тридцать центов и сел на скамью у девятого пути, потому что ждать мне было еще два с лишним часа, а торопиться некуда. Кофе оказался жидким и горьковатым — вокзальный, что с него взять. После сербского колдовства Милицы любой другой казался подкрашенной водой. Сэндвич был с ветчиной и горчицей, вполне съедобный, хотя хлеб подсох. Я жевал, читал газету и поглядывал на вестибюль.
Вокзал жил вечерней жизнью. Люди шли к поездам и от поездов, носильщики катили тележки с багажом, где-то далеко, у дальних путей, лязгали сцепки. Пахло угольным дымом, машинным маслом и чем-то сладковатым — то ли карамелью из кондитерского ларька, то ли ванилином от булочной на втором этаже. Хороший запах. Вокзальный. В любой стране и в любом веке вокзалы пахнут примерно одинаково, потому что суть у них одна: люди уезжают, люди приезжают, и между этими двумя действиями кто-то обязательно пьет кофе и ест сэндвич на скамейке.
К девяти вечера подали состав. Паровоз уже стоял под парами, тяжелый и черный, и от него шло тепло, которое чувствовалось даже за двадцать шагов. Пар валил из-под брюха машины белыми клубами, подсвеченными фонарями перрона, и в этом паре фигуры кондукторов и носильщиков появлялись и исчезали, как персонажи плохо поставленного спектакля. Тяжелый лязг сцепок, шипение, гудок откуда-то из темноты за семафорами. Грубая, честная, механическая мощь, которую нынешний век еще не научился прятать за пластиком и шумоизоляцией.
На перроне было немноголюдно. Ночной поезд — транспорт для тех, кому нужно быть утром в другом городе и у кого есть деньги, чтобы спать при этом горизонтально. Несколько мужчин в темных пальто и шляпах, каждый со своим портфелем или чемоданом, каждый со своим выражением деловитой сосредоточенности на лице. Пара военных. Женщина в дорогом пальто с меховым воротником, которую провожал пожилой господин в цилиндре.
Я нашел свой вагон. «Толедо» стоял пятым от паровоза, темно-зеленый, с золотой надписью Pullman на борту и названием вагона ниже, курсивом. Каждый пульмановский вагон носил собственное имя, как корабль: «Толедо», «Олбани», «Саратога». Целый флот на колесах, если вдуматься. Проводник вагона «Толедо» ждал у ступенек. Немолодой негр в белоснежной форменной куртке с латунными пуговицами и белых перчатках. Он принял мой билет, изучил его с достоинством английского дворецкого и кивнул.
— Добрый вечер, сэр. Место четвертое, нижняя полка. Белье постелено. Желаете что-нибудь? Вагон-ресторан работает до полуночи. — Спасибо. Позже, может быть. — Меня зовут Джордж, сэр. Кнопка звонка над изголовьем, если что-нибудь понадобится.
Он взял мой чемодан одним отработанным движением, как будто это был элемент ритуала, повторенного тысячи раз. И пошел вперед по узкому коридору вагона, а я за ним. Джордж. Многих пульмановских проводников звали Джордж, по имени основателя компании Джорджа Пульмана. Не потому, что родители так назвали, а потому, что белые пассажиры не утруждали себя запоминанием настоящих имен. Удобно. Этот конкретный Джордж, может быть, и в самом деле был Джорджем, а может, и нет. Какая разница по большому счету.