— Ну, давай, — обратился я к Нюрке, закурив. О комфорте некурящих здесь речи пока не шло, да и вентиляция в помещении была парадоксально хороша, в том числе из-за открытого окна. — Рассказывай, как ты докатилась до такой жизни. Ну и заодно про своих подружек-молчуний поведай.
— А ты что мне, поп, чтобы я тут перед тобой исповедовалась?
— Не поп, — усмехнулся я.
Хотел было продолжить, но боль, вроде бы ушедшая, неожиданно вернулась, и ногу, простреленную ещё под Архангельском, пронзил резкий тычок шила. Я скривился, а потом резко встал. Это помогло. От смены позы боль прошла, но садиться обратно я не стал, а, заложив руки за спину, принялся мерить шагами комнату.
— Не поп, — снова сказал я. — Но и ты мне, если уж на то пошло, никто. Однако ж вместо того, чтобы лежать сейчас в том лесочке с простреленной головой, ты тут сидишь и сосиски уплетаешь. А утром проснёшься, умоешься, причешешься и дальше будешь жить. Хотя да, я тебе никто. Так что попридержи язычок и отвечай на вопросы, когда тебе их вежливо задают. Тем более, человек я, конечно, добрый и отзывчивый, но проблем что тебе, что твоим подружкам устроить могу очень и очень просто. Вы, в конце концов, считай, в тюрьме. И как и когда вы отсюда выйдете, зависит от меня и моих товарищей. Ну что, исповедоваться будем, дочь моя? — усмехнулся я.
Взглянув на меня тяжёлым взглядом, Нюрка помолчала пару секунд — и принялась рассказывать.
История у этой простой русской бабы оказалась обычной для собачьего времени, но от этого не менее горькой. Жила она себе в тихом, спокойном Симферополе. Отец у Анны был путевым обходчиком, зарабатывал, по тамошним меркам, неплохо. И казалось, что у большой семьи всё хорошо и впереди ещё лучше. Деньги водились, сыновья подрастали, росла дочка Аннушка. Что может плохого случиться, когда в доме порядок, любовь и достаток?
А потом случилась война.
В четырнадцатом году в армию забрали двух старших братьев. В шестнадцатом — ещё одного. А уже в семнадцатом отца перевели в Могилёв. Не в действующую армию, нет, по специальности, на железную дорогу, но какая разница — это тоже, считай, что фронт. И осталась Анна с матерью вдвоём. В сентябре семнадцатого пришло последнее письмо с фронта — печальное. Одного брата убили. Ну а потом пошла уже русская смута, или революция, кому как удобно. Вполне возможно, что сейчас оставшиеся двое братьев воюют, притом друг против друга. Гражданская война — дело такое, в ней правых и виноватых одних от других отличить очень сложно.
Ну а что Анна? Анна оказалась под немцами. Когда кайзеровская армия оккупировала Крым, Симферополь, естественно, этой участи не избежал. А потом туда же добрались и красные, и махновцы какие-нибудь забредали, и кого там только ни перебывало за эти годы. В итоге сбежала Нюрка с матерью из Крыма, а потом завертелась жизнь, и буквально за год она оказалась в Польше — где и познакомилась с Ядвигой и Юстиной, теми двумя полячками, над которыми старшинствовала.
И, что интересно, Ядвигу Нюрка взяла под свою опеку, скажем так, не просто так. Уже в Нормандии, когда все четверо оказались в руках у Риццо и Террано — а эти два сицилийских козла поначалу сами занимались вербовкой мяса для переправы в Америку, — Нюрка узнала, что у Ядвиги здесь, за океаном, есть дальний родственник, к которому эта тихая и скромная полячка из Кракова изначально и ехала. Волт Нюрка и смекнула что если полуится то можно тут на хвост сесть.
И тут мою бойкую русскую собеседницу неожиданно прервала, можно даже сказать, перебила, сама Ядвига. Слегка заикаясь, но достаточно бодро, и тоже по-русски, к слову, она принялась рассказывать про этого родственника, которого никогда не видела. Был он то ли троюродным дядей, то ли пятиюродным братом — в общем, как прокомментировала Нюрка, седьмая вода на киселе. И знала о нём Ядвига только со слов матери: до войны был аптекарем в Лодзи, а потом уехал в Америку. И, по словам родственников, этот самый то ли дядя, то ли брат и в Америке продолжил заниматься фармацевтикой. И что у него аптека. Причём своя, собственная, — он не мелкий наёмный попка-дурак, а хозяин. Бизнесмен, — с гордостью произнесла Ядвига сквозь свой мозголомный акцент, и с такой гордостью, как будто этот бизнесмен — она сама. Или, как минимум, её брат, отец или муж. Что-то в этом роде. И аптека эта где-то в штате у озёр. И, может быть, даже на «М».