— Пан Едзевский в храме, — наконец ответил он по-английски с тяжёлым акцентом. — Сегодня служба до полудня, потом прощальный обед в зале при костёле.
— Благодарю. А не могли бы вы попросить его выйти ко мне на пару слов? Дело срочное и хорошее.
— Хорошее? — пан с трубкой чуть приподнял брови.
— Хорошее. Слово даю.
Он подумал ещё пару секунд, потом коротко кивнул и пошёл внутрь. Я остался стоять у ограды, чувствуя на себе несколько взглядов, которые были, может, и не враждебны прямо, но и тёплыми их назвать тоже не получалось.
Минут через пять из бокового входа вышел человек. Не старик: лет тридцати восьми — сорока, в добротном тёмно-сером пальто, в очках в золотой оправе, с короткой ухоженной бородкой. Шагал он коротко и уверенно, как шагают люди, у которых на одну минуту разменено три дела. Точно аптекарь. Точно педант. И, скорее всего, точно тот самый «не поляк, а немец», про которого мне с утра по телефону распинался старый хрен.
— Пан Едзевский?
— Это я. С кем имею честь?
— Роберт Фуллер, специальный агент Бюро расследований. — Я показал значок. — У меня к вам дело сугубо личного свойства. На минуту, если позволите.
Едзевский посмотрел на меня поверх очков. Слово «Бюро» в обиходе хэмтрамкских поляков, надо думать, тоже звучало не в самых тёплых тонах. Но, к чести этого человека, в лице у него не дрогнуло ничего, и он только кивнул.
— Прошу. Отойдём.
Мы отошли к углу здания, где никого не было.
— Пан Едзевский, я постараюсь коротко. У вас в Лодзи, насколько я знаю, до войны жили родственники.
Он сразу подобрался.
— Жили. Брат моего отца, его жена и две их дочери. С четырнадцатого года я о них ничего не знаю.
— Имена дочерей.
— Старшая Хелена. Младшая Ядвига.
Я выдохнул.
— Пан Едзевский. У меня в машине, в двадцати шагах отсюда, прямо сейчас сидит ваша двоюродная племянница Ядвига. Я её привёз. Обстоятельства, при которых она оказалась здесь, в Америке, лучше не рассказывать. Но она жива, и она ваша. Я знаю, у вас сегодня служба и день не простой. Но можно одну минуту?
Едзевский смотрел на меня секунды три. Лицо у него не изменилось. Только пальцы правой руки, которыми он держал шляпу за поля, побелели в суставах.
— Идёмте, — тихо сказал он.
Глава 16
Встреча спасённых мной полячек с паном Едзевским оказалась именно такой, как я и ожидал. Ядвига не бросилась ему на шею с криками «дядя родненький, наконец-то!» или ещё что-то в этом роде. Всё-таки седьмая вода на киселе есть седьмая вода на киселе. Всё было достаточно сдержанно, но я видел, что девушка рада. А вот по Едзевскому такого сказать было нельзя.
В принципе, это понятно. Ведь для Ядвиги и Юстины Едзевский — это билет в лучшую жизнь. Лучше, если родня всё-таки есть. Без родни их, конечно, тоже приняли бы, обогрели, не дали бы пропасть, но всё равно — что одну, что вторую, особенно с репутацией, которая у них, мягко скажем, подмочена, ждала бы достаточно незавидная участь. То, что за плечами у Ядвиги и Юстины проституция, разнесётся очень быстро. И место их в этой новой жизни — максимум поломойка, посудомойка или что-то подобное. А так, с каким-никаким, но родственником, шанс на то, чтобы место в пищевой цепочке оказалось повыше, всё-таки есть. Не очень большой, конечно, но и не нулевой.
А вот для Едзевского всё наоборот. Они сейчас, скорее всего, если не обуза, то проблема, на которую надо тратить время, деньги, силы. Но делать нечего, кровь есть кровь.
Ядвига с Едзевским о чём-то поговорили по-польски, а потом она повернулась ко мне и перешла на русский.
— Спасибо, пан Фуллер. Спасибо за всё. Без вас мы бы пропали.
— Пожалуйста, пани. Надеюсь, что теперь всё будет хорошо.
Она кивнула, и все трое отправились внутрь, в костёл.
Ну а меня неожиданно окликнули из группы стоявших неподалёку мужчин. Их было человек восемь. И, что интересно, все, кроме одного, в форме. Притом не американской, а какой-то петушино-опереточной. После секундного размышления я сообразил, что это как раз форма новой польской армии. Армии Халлера. А вот единственный, кто был в гражданском, меня и окликнул.
Лицо у этого поляка оказалось уже румяное — той самой румяностью, которая кричит о выпитом алкоголе. И глаза тоже выдавали поддатость. Но одновременно с этим в этих глазах было ещё что-то. Что-то, что мне очень не понравилось.
— Пан и есть тот самый агент Фуллер? — спросил меня одетый в гражданское.
— Добрый день, панове, — откликнулся я. — Да, я агент Фуллер. С кем имею честь?
— Хорунжий Стефан Стшелецкий. — Он щёлкнул каблуками и как бы встал во фронт. — Девятый уланский полк, армия генерала Юзефа Халлера.