Я не успел что-то сказать, просто сделал, скажем так, галочку у себя в памяти: ага, этот поляк как раз из тех, кто отправляется воевать с Красной армией. Как и его приятели.
Ну а пан Стшелецкий между тем показывал, что говорливость является одной из его главных черт характера.
— Польская община Детройта очень обязана пану Фуллеру, — продолжил он. Но тон диссонировал со словами. — Это благородный жест, и община пана не забудет. Как не забудет и репутацию, которую он заработал у нас до этого.
Интересно. То есть этот хорунжий прямо в глаза мне говорит о том, что ты, Фуллер, конечно, молодец, но мы ничего не забываем и, наверное, не прощаем. Эту шпильку я оставил без ответа. Пикироваться с полупьяным польским хорунжим смысла нет, поэтому коротко и сухо ответил.
— Благодарю. Это моя работа.
— Работа, — усмехнулся Стшелецкий. — Пан Фуллер, работа — это первое и главное, что должен делать и любить мужчина. Когда мужчина любит свою работу, мужчина побеждает. Мы вот свою работу любим. И, не сочтите за нескромность, как делали её хорошо, так и будем делать. Мы и едем в нашу матку Польску, чтобы продолжать нашу работу.
— Вот как. Тут я с вами согласен, пан. Я тоже свою работу делаю хорошо. Но позвольте спросить — у вас сегодня важный день?
— У всех нас сегодня важный день, пан Фуллер. Мы едем в Чикаго, а оттуда — в матку Польску. На войну, пан Фуллер. — После небольшой паузы он продолжил, и голос у него стал, можно сказать, пафосным. — На войну с большевиками. С красной заразой. С этой сволочью, которая вцепилась в нашу Польску. Но хрен им. Польска ныне молода, и мы порядок наведём. Нас тут целый взвод собирается, — Стшелецкий гордо вскинулся. — Мы тут, в Детройте, ещё в Чикаго тридцать товарищей, а то и больше. А во главе у нас, пан Фуллер, ох, кто у нас во главе. У нас во главе лично ротмистр Ястржембский.
Тут Стшелецкого немного качнуло, и один из его приятелей подхватил его под руку. Видимо, алкоголь оказался всё-таки сильнее пана хорунжего.
— А это, пан Фуллер, если вы не знали, такой человек… Ротмистр Ястржембский — это адъютант самого пана Халлера. И сам генерал поручил ему такую миссию, что вы, пан Фуллер, и не представляете себе. Хотя вы же человек военный, вы и во Франции воевали. — Он икнул и тут же добавил: — Да-да, не думайте, что мы о вас не знаем. Мы много о вас знаем, пан Фуллер. Вы и во Франции воевали, и красную сволочь в Архангельске тоже успели проведать. Вы, можно сказать, наш человек, пан Фуллер. Так что дела в Детройте — это одно, а вот война — это совсем другое. И я вам могу рассказать, пан Фуллер, о нашей работе.
Тут один из поляков начал что-то быстро говорить Стшелецкому. Что именно — я толком не понял, но, судя по всему, этот вояка отговаривал своего пьяного дружка от того, чтобы тот продолжал изливать мне душу. Но что у трезвого в голове — то у пьяного на языке. Да и Стшелецкий, судя по всему, был очень самолюбив и очень хотел показать передо мной свою важность. Так что у его приятеля ничего не получилось.
— Вы знаете Львов, пан Фуллер? Марек, отстань. — Он отмахнулся от приятеля, который всё ещё что-то ему говорил. — Пан Фуллер должен всё знать и всё понимать, с кем он имеет дело и какая наша работа. Пан Фуллер, вы знаете наш Львов? Его австрийцы ещё называли Лембергом. Наш Львов — именно наш, а не чей-то ещё, не украинский и уж тем более не русский, чтобы там себе жидокацапы не думали. Наш Львов. Ох, пан Фуллер, мы в нашем Львове поработали. Навели порядок, показали, чей Львов. Всем показали, что это наш Львов. В ноябре восемнадцатого мы, — он ударил себя в грудь, — мы вошли в город. Мы, поляки, к себе домой, в наш польский Львов, как и положено. А там, по подвалам, по подъездам, в этих своих лавчонках сидят…
Он явно хотел плюнуть себе под ноги, но, видать, передумал — всё-таки стояли мы за церковной оградой. Поэтому сделал пару шагов вперёд и плюнул уже на тротуар.
— Сидят там, пан Фуллер. Тараканы. Жиды пархатые. Сидят и смотрят своими жидовскими глазёнками. И моргают. И ждут. Боятся, твари. И ждут, думают, что отсидятся. Думают, что им всё с рук сойдёт. Сидели и ждали, пока мы во Франции драгоценную польскую кровь проливали. И вот сейчас они опять ждут, пан Фуллер. Ну и дождались. Мы их вынимали из подвалов трое суток, как тараканов из щелей. И сразу поступали так, как с ними надо поступать. Чтобы жиды не забывали, кто они, кто мы и чей Львов. Чтобы знали, чей они хлеб едят, и какое их место. А кто не понял, с теми мы, пан Фуллер, как раз и работали. Хорошо поработали, пан Фуллер. Правильно поработали. Правда же? — Он снова сплюнул. — Здесь почему-то не все эту работу поняли. Морг’ентау в наш Львов ездил, тоже жид, хоть и американский. Расследовал. Ай-ай-ай, сотни убитых евреев, ай-ай-ай, общественность в ярости. Что это за общественность такая? Жид на жиде и жидом погоняет.