Он перевёл дыхание и продолжил.
— Но хорошо, что здесь, в правительстве, не дураки сидят. Понимают, что молодая и голодная Польша им намного важнее, чем какие-то жидёныши. Так что ничего у этого Моргентау не получилось. А так мы бы с ним поговорили. Хорошо поговорили. Не так, как с этим червивым племенем в нашем Львове, но тоже хорошо. Нагайку я твёрдо в руке держу, пан Фуллер, можете не сомневаться.
— Пан Стшелецкий, как я понимаю, своей работой во Львове доволен, — спросил я, закуривая.
Спросил не потому, что мне было интересно или, тем более, приятно общаться с этим палачом. А это был именно палач, зверь в человеческом обличье, напившийся крови во Львове, а теперь с упоением вспоминающий, как именно он её пил. Но было надо. Потому что за воспоминаниями о прошлом у Стшелецкого явно последуют планы на будущее. А какие у него планы — мне знать необходимо. Не как агенту Бюро расследований Роберту Фуллеру, призванному служить и защищать, а как русскому Ивану Кузнецову, перед которым совершенно точно стоит враг.
— Пан агент спрашивает, доволен ли наш пан хорунжий своей работой? — В разговор влез ещё один поляк. Один из тех, кто до этого просто молча стоял. — А как не быть довольным такой работой? Пан хорунжий во Львове был чуть ли не лучшим в нашем деле. Пан агент может не сомневаться. Так что можете быть спокойны, пан агент. Мы хорошо поработаем с этой красной сволочью. Мы покажем москалям, что и как будет. Вы же знаете, что такое москали, пан агент. Вы же видели эту пьяную сволочь в Архангельске. Это же не люди, это материал. Скоты. Если над ними стоишь с нагайкой — они работают. Но не как мы, не как люди, а как скотина. А стоит только нагайку убрать — сразу их скотская натура и проявляется. Так что мы и с ними хорошо поработаем, пан агент. Когда вся эта красная сволочь расползётся по норам, придёт наш черёд. Этих мразей из нор доставать и работать с ними. А ещё нам надо будет работать с теми, кто эту сволочь поддерживает. Но ничего, разберёмся и с ними.
Стшелецкий, до этого молчавший, прервал своего приятеля. И дальше уже он, с животной ненавистью, распинался о том, что и как он будет делать на Украине, в Белоруссии, у самой Москвы, если придётся, и до самого Урала, если надо будет. Сколько и кого они будут вешать, сколько и кого пороть, сколько и кого выгонять, сколько и кого ставить на колени.
Чем дальше я их слушал, тем сильнее мне хотелось прямо сейчас достать пистолет и отдать должное этим палачам, на счету которых уже десятки трупов и которые совершенно точно добавят к ним намного большее количество. Особенно учитывая то, что армия Тухачевского будет разбита под Варшавой, и судьба как пленных красноармейцев, так и многих сотен и тысяч мирных людей будет трагичной. Я прекрасно помнил, что десятки тысяч людей — моих людей, русских людей — из этих самых польских лагерей домой не вернутся.
И даже сама память о них в какой-то момент будет предана. Ведь после следующей войны Польская Народная Республика получит чуть ли не индульгенцию. То, что было с восемнадцатого по тридцать девятый год, у нас как будто бы забудут. Это, дескать, не та Польша, это буржуазная капиталистическая Речь Посполитая, к ней у нас претензий нет. А вот Польская Народная Республика — наш первый и самый верный союзник. Который, правда, в восемьдесят девятом году тут же про этот союз забудет, достанет из самого дальнего и вонючего угла своего чулана потраченный молью мундирчик той самой армии межвоенной Речи Посполитой — и все эти Пилсудские, Халлеры и прочие герои получат свои пьедесталы и постаменты. Со всем своим Львовом, со всеми своими тараканами из подвалов и со всеми Стшелецкими в придачу.
Так что, пан хорунжий. Постоим. Послушаем. А там уже посмотрим, какой пьедестал и какой постамент вам положен.
Договорить пану хорунжему не дали.
Из бокового входа костёла вышел немолодой ксёндз — лет шестидесяти пяти, грузный, седой, в чёрной сутане до земли и с массивным деревянным крестом на груди. Шёл он неторопливо, без суеты, как ходят люди, привыкшие, что им везде уступают дорогу. Чуть припадал на левую ногу, но это лишь делало его поступь ещё более внушительной, словно каждый шаг был отдельно решённым делом.
Стшелецкий заметил его первым, и я увидел, как у пьяного хорунжего что-то на лице на секунду поменялось. Алкоголь — алкоголем, фронт — фронтом, а ксёндз — ксёндзом. В Польше, и в малом её хэмтрамкском воплощении в особенности, эта иерархия не подлежит обсуждению.