Я кивнул. В католическом каноническом праве я разбирался слабо, точнее, не разбирался совсем. Знал, что у католиков всё расписано до запятой, всему отведена своя статья, и что строгий иезуитский ум за столетия не оставил без регулирования ни одной житейской мелочи. Но конкретно про статью тысяча двести сороковую я слышал впервые. Запомнил. Вообще, надо признаться, образование у польских ксёндзов поставлено хорошо — сейчас наш сельский батюшка где-нибудь под Тамбовом, ткни ему в нос вопрос про статью и параграф, скорее всего, перекрестился бы и переадресовал к владыке. А этот — пожалуйста, цитирует на ходу, причём не как затвердевший текст, а как живой инструмент, которым он только что воспользовался.
— Я понял, отец. Благодарю.
— Я говорю это вам не для того, чтобы вы меня благодарили. Я говорю это вам для того, чтобы вы понимали: я не покрываю своих и не оправдываю их. И когда я прошу вас о том, о чём я сейчас попрошу, — я прошу не за них.
Он снова посмотрел на меня. У ксёндзов этой школы есть умение смотреть, при котором собеседнику кажется, что его читают изнутри. Возможно, так оно и есть.
— Ходите по Детройту аккуратнее, мистер Фуллер. Не ради вас, и не ради меня, и не ради «Золотого якоря» с тем, что с ним было. А ради того, что у меня в приходе двенадцать тысяч человек. И из этих двенадцати тысяч одиннадцать тысяч девятьсот — это вдовы, у которых дети, бакалейщики, у которых семьи, токари у Доджа, которые с утра до вечера у станка и которым некогда вас ненавидеть. Это нормальные люди, мистер Фуллер. Но среди этих двенадцати тысяч есть и сто человек, и им есть время. И они вас ненавидят. И они не разбирают, кто заложил динамит на «Якоре», и кто стрелял первым у госпиталя. Они знают одно: зверь из Бюро. И рано или поздно, мистер Фуллер, кто-то из этих ста — не Стшелецкий, нет, у Стшелецкого свои дела, — а кто-то из этих ста однажды решит, что для него настал момент. И мне очень не хотелось бы во второй раз советоваться с владыкой Майклом по тому же поводу, что в первый.
— Принимается, отец.
— Очень хорошо. — Он чуть склонил голову. — И благослови вас Бог, мистер Фуллер. Какой бы он у вас ни был. — И уже отвернувшись, добавил, как будто между делом: — Передайте, кстати, привет пану Баркеру, когда увидитесь. Скажите, что отец Павел спрашивал.
— Передам, отец.
Он развернулся и неторопливо пошёл обратно к боковому входу костёла, чуть припадая на левую ногу. У двери остановился, обернулся. Посмотрел на меня ещё раз — долго, секунды три. И только потом скрылся в притворе.
Я остался один. Докурил, выкинул окурок и пошёл к машине.
Разговор со Стшелецким прибавил мне забот. Очень сильно прибавил. И это не те заботы, от которых можно отвернуться. Просто так отпускать этого палача с миром я не собирался.
Так что нет, пан хорунжий, ни в какую Польшу вы со своими подельниками точно не попадёте. Ни в этом году, ни вообще. Как и ротмистр Ястржембский.
«Зверь из Бюро», говорите? Ладно, так значит так. И пора этому зверю поработать не только как агенту американского Бюро расследований, но и как простому русскому человеку с пистолетом. Для которого что красные, что белые — свои, когда речь заходит о таких вот хорунжиях.
Так что да. Оставим Богу Божье и займёмся кесаревым.
Глава 17
Баркер был из тех начальников, к которым с просьбой лучше заходить, не угадывая настроение, потому что угадать его всё равно нельзя, а можно только зайти и принять то, что есть. Так что в пятницу, к девяти, я просто стоял у его двери. Чарли в общем зале печатала что-то на пишущей машинке, он поднял на меня глаза, кивнул, ничего не спросил. После Канады он стал куда менее любопытен, и это, к слову, было хорошо для всех нас.
Я постучал. Из-за двери послышалось ворчливое «да».
— Доброе утро, сэр.
— Доброе, Роб. Что у тебя?
Баркер сидел за столом, перед ним была развёрнута утренняя газета, в одной руке кофе, в другой папироса. Папиросы, насколько я заметил, он покупал самые дешёвые — Bull Durham, которые курят рабочие и солдаты, — что для главы детройтского отделения Бюро было, мягко говоря, не статусно. Но Баркер на статус плевал так демонстративно, что это сам уже становился статус.
— Сэр, мне нужны отгулы.
— Отгулы, — согласился Баркер, не отрываясь от газеты. — Сколько?
— Неделю.
— Когда?
— С понедельника.
Баркер наконец оторвался от газеты. Положил её на стол. И посмотрел на меня, молча.