Это был особый взгляд, описать который словами трудно, потому что главное в нём было не во взгляде, а во всём остальном: в том, как он чуть подался вперёд, как замер с папиросой в руке, как одна бровь поползла вверх, а вторая осталась на месте. Вся его поза была одним большим вопросительным знаком, а на лице крупными буквами, без всякого перевода, читалось: «Фуллер, какого хрена?»
Молчание он держал секунд пять. Я выдержал, не моргнув.
— Так вы же сами хотели отправить меня в отпуск, сэр, — сказал я наконец, с самым честным выражением, на какое был способен. — После Канады. Я подумал и решил, что вы были правы. Отдых мне действительно нужен.
Баркер закрыл глаза. Подержал их закрытыми. Потом открыл.
— Я тебе тогда, Роб, предлагал бессрочный отпуск. С последующим увольнением. И, по-моему, ты прекрасно понял, что именно я имел в виду.
— Я предпочёл расслышать ту часть, где было слово «отпуск», сэр.
— Я много чего говорю, — пробормотал Баркер. — Куда едешь?
— По делам отца надо съездить в Чикаго, сэр. Так и не собрался до сих пор, всё откладывал.
— Дела отца, — Баркер потёр переносицу. — Дела отца, Роб, это такая вещь, которая будет ждать ещё месяц. А у меня, между прочим, на следующей неделе совещание у Палмера, и я думал тебя туда взять.
— Я могу выехать после совещания, сэр.
— Совещание в среду.
— Тогда могу со среды, на четыре дня.
Баркер посмотрел на меня ещё внимательнее. Я знал этот взгляд: он означал, что Баркер прикидывает, насколько я ему вру, и насколько именно я вру в этот раз. К чести шефа надо сказать, что прикидывал он быстро.
— Ладно, — сказал он наконец. — С понедельника. Семь дней. Но если ты, Роб, мне в Чикаго что-нибудь устроишь — а я тебя знаю, ты у нас мастер устраивать, — то отпуск твой превратится в увольнение, а увольнение, чего доброго, в долгий и спокойный отдых. С трёхразовым питанием и видом на стену. В Доме исправления на Расселл-стрит. Это понятно?
— Понятно, сэр. Никакого устраивания. Дела отца, и всё.
— Дела отца, — повторил Баркер с таким выражением, как будто пробовал эти слова на вкус и они ему не нравились. — Ну-ну.
Он махнул рукой, отпуская меня. Я уже взялся за ручку двери, когда он добавил:
— И вот что, Роб. Ты в отпуске. Но ты в отпуске агент Бюро расследований. А агент Бюро расследований, как ты прекрасно знаешь, никакого права таскать на себе оружие не имеет. Ни в отпуске, ни не в отпуске.
Он выпрямился в кресле, отложил папиросу и постучал указательным пальцем по столешнице — медленно, раздельно, как ставят точки в конце фразы, которую не намерены повторять.
— Так что Кольт сдай. В шкаф, к Маузеру. Под расписку. Поедешь в Чикаго как порядочный гражданин, налегке.
Вот это уже было хуже. Маузер в оружейном шкафу конторы лежал и так — приметный, с историей, с приметной пулей, я его в отпуск и не собирался брать ни при каком раскладе. Но Кольт — это было другое дело. Кольт мне в Чикаго был нужен.
С другой стороны, спорить тут было бессмысленно и, более того, вредно. Баркер был формально кругом прав, а человек, который спорит с формально правым начальником по поводу права на ношение оружия за день до подозрительного отпуска, — это человек, который сам себе роет яму.
Так что я изобразил на лице самое искреннее, что у меня было в запасе на этот случай.
— Конечно, сэр. Сдам. Я ведь законопослушный гражданин, для которого репутация конторы всегда на первом месте.
Баркер посмотрел на меня поверх стола долгим взглядом, в котором ясно читалось, что про мою законопослушность и про репутацию конторы он имеет своё, отдельное мнение. Но вслух ничего не сказал.
— Иди, законопослушный.
Кокса в это утро в конторе не было — уехал куда-то с самого утра по делу. Я даже немного об этом пожалел: попрощаться было бы хорошо. Впрочем, неделя — это не год. Подождёт.
Я взял пальто, шляпу, спустился, сел в Хадсон и поехал на завод.
В цехе пахло разогретым маслом, металлом и краской — той самой, тёмно-зелёной, которую Паккард в эти годы использовал на лимузинах для верхних слоёв общества. Стучали молотки, шипела пневматика, где-то в глубине гудел компрессор. Машины в разных стадиях разборки стояли на стапелях. У одной отсутствовал капот, у другой — переднее крыло, у третьей — всё разом, и она походила на разрезанную для урока биологии лягушку, только большую и металлическую.
Хэнка я нашёл там, где он обычно и стоял, — в проходе между стапелями, с блокнотом, в кожаном фартуке поверх рубашки. Хэнк — мастер ремонтного цеха, один из людей Винсента, главного инженера, мужик лет сорока пяти, с короткой шеей боксёра-средневеса и руками, которые видели больше моторов, чем я успел увидеть людей. С самим Винсентом я по таким мелочам, как сроки да обивка, дела не имел — для этого был Хэнк, а Хэнк своё дело знал так, как мне один раз сказал сам Мирко: «каждый винтик в каждой машине, и какой винтик откуда взялся».