— Ну тогда, мистер… Pocket Hammerless под.32 ACP. Ну или его братца, модель 1908 под.380.
Кунце мерил меня взглядом.
— Я вам как ветеран ветерану скажу: лично мне больше нравится вот эта игрушка.
Ловким движением немец достал из-под прилавка коробку и открыл её. Спустя мгновение перед моими глазами показался, можно даже сказать, изящный пистолет.
— Вот. Browning Model 1910, бельгийская игрушка. Она лучше, чем его кузены, которых штампует Colt. И, кстати, мистер Фуллер, это тот самый пистолет, из которого тот серб и прихлопнул австрийского герцога. Не помню уж, как там его звали, — в Сараеве, перед самой войной, с чего всё, выходит, и завертелось.
Герцог, Сараево, война — и тут у меня будто пластинка в голове заиграла. Верней, не пластинка и не заиграла, а зазвучал знакомый с детства, зачитанный до дыр текст. Убили, значит, Фердинанда-то нашего. А Швейк, комиссованный из армии по чистому идиотизму и промышляющий продажей дворняг с липовыми родословными, знай себе растирает больные колени да спрашивает преспокойно: какого ещё Фердинанда? Он-то знает двух. Один служит у аптекаря и как-то по дурости выпил у хозяина целую склянку жидкости для ращения волос, а другой ходит по улицам да собирает собачье дерьмо, и обоих, мол, ни вот столечко не жаль. Да нет, отвечает та — как же её звали-то, ёлки-палки? Пани Мюллерова, да, пани Мюллерова. Интересно, насколько эта швейковская пани похожа на мою Милицу? Что-то мне подсказывает, что сходство имеется. Так вот: да нет, отвечает пани Мюллерова, убили эрцгерцога, того толстого да набожного, что в Конопиште жил. И тут до Швейка наконец доходит, он всплёскивает руками: мать честная, где ж это с паном эрцгерцогом стряслось? А та и отвечает: в Сараеве, прямо в автомобиле, ехал он там со своей эрцгерцогиней, и застрелили его из револьвера…
Да уж, интересная книга получилась у Ярослава Гашека. Сколько лет прошло, а я помню начало — если не буквально, то близко к тексту, хоть сейчас сочинение пиши. Хотя что значит «сколько лет»? Она же ещё даже не написана. И если память мне не изменяет, этот самый Ярослав Гашек сейчас и вовсе в бывшей Российской империи, у нас, в России, проникается идеями социализма и делается классово и идейно близким товарищем. Потому, надо думать, он и стал таким культовым, а Швейк — любимым персонажем всего Советского Союза. Жалко, конечно, что руку ему пожать мне вряд ли удастся, всё-таки где я, а где Гашек. А от такого я бы не отказался.
Ну а вслух я сказал совсем другое:
— Надо же. А я-то думал, что Фердинанда ухлопали из револьвера.
— Какой револьвер, мистер? — Кунце качнул головой и постучал ногтем по плоскому боку браунинга. — Вот из этой вот игрушки. Бах-бах — и нету человека. Какой-то сербский придурок убил того австрияка — и пол-ихней Европы в труху. А потом ещё и наши подтянулись. И только после того, как мы пришли во Францию, там и удалось навести порядок. Так что и кровь мы проливали, а вы потом себе яйца морозили в этом Архангельске. Всё из-за вот этого вот пистолетика в руках одного сербского балбеса.
Кунце, как выяснилось, был настоящим американцем, несмотря на немецкие имя и фамилию. Он убрал браунинг в коробку, а затем показал и настоящую коммерческую жилку: снова полез под прилавок и раз-раз-раз достал оттуда несколько упаковок оригинальных патронов.
— Вот, мистер Фуллер, как раз то, что нужно к вашей игрушке. Родные патроны. Browning умеет делать вещи, так что осечка — маловероятная случайность. Хоть все патроны потратьте — осечек не ожидается.
Не ожидается так не ожидается, — подумал я и в итоге купил пистолет. В принципе на этом подготовка к ЧИкаго была закончена и через час после того как я зашёл во дворец-музей Смитов я наконец отправился в путь.
Глава 19
Из Дирборна я выехал сытый, почти успокоившийся, и первые полчаса дорога честно делала вид, что утреннего шоу с Грэнтэмом не было вовсе. Гравий шуршал под колёсами ровно, мотор пел свою обычную песню, а по обе стороны тянулись убранные поля, и вся эта серая ноябрьская Америка была ровно такой, какой ей и полагалось быть в понедельник после полудня: пустой, деловитой и ко мне совершенно равнодушной.
Земля тут пошла фермерская, обстоятельная, из той, что кормит и себя, и полгосударства в придачу. Урожай был давно убран, и поля стояли кто под чёрной зябью, кто в жёлтой стерне, а кое-где по стерне ещё торчали составленные шалашиками снопы кукурузы, дожидаясь, когда до них дойдут руки. Между полями сидели фермы, и фермы эти выглядели сыто: белёные дома, крашеные амбары, силосные башни, и почти при каждом дворе — новенькая «жестянка Лиззи» или, у кого хозяйство покрупнее, приземистый фордовский трактор, вылезший, кстати сказать, из того самого Дирборна, который я только что покинул. Война была к здешнему мужику щедра: Европа четыре года покупала его хлеб и его свинину по любой цене, какую он ни назначь, и мужик приоделся, обзавёлся мотором и глядел на жизнь орлом. То, что орёл этот всего через год-другой сложит крылья, что цены рухнут, а за ними и он сам, и что многие из этих сытых дворов пойдут потом с молотка, знал покамест один я, да и то без всякого удовольствия, потому что предупреждать было некого, а и предупреди — не поверят.