Вдоль дороги, то приближаясь к ней вплотную, то отбегая за поля, тянулись столбы с проводами, и по этим проводам бегала электричка — междугородний трамвай, что связывал здешние городки один с другим и с Детройтом за спиной. Вагон я обогнал ближе к Джексону: жёлтый, тяжёлый, битком набитый людьми, которым в город было надо, а своего мотора не было. Штука по нынешним временам полезная и, что важнее, привычная, и никому из тех, кто в ней трясся, в голову не приходило, что дни у неё сочтены. А я знал, что сочтены, — знал не по этой линии и не по этому штату, а вообще, крупно: автомобиль в этой стране в конце концов сожрёт всё, до чего дотянется, и электричку в первую голову, и сожрёт не сам по себе, а с прямой и заинтересованной помощью тех, кто эти автомобили клепает. Доджи, Форд, куча других. Все они в итоге сожрут железнодорожных магнатов типа давно поконйого Вандербильда. Автомобильные акулы в этой стране куда сильнее и зубастее железнодорожных китов.
Дорога, к слову, была вполне сносная. Не асфальт, конечно, до асфальта этим местам ещё жить и жить, но гравий держали в порядке, у городков попадались и бетонные вставки, колеи были разъезжены не до ям, и Хадсон шёл миль тридцать пять в час без всякого напряжения, а больше мне и не требовалось. Речки здесь были частые, мелкие, петлястые, и через каждую был перекинут деревянный мост на сваях, с дощатым настилом, который погромыхивал под колёсами, и с перилами из бруса, поставленными, сдаётся мне, больше для очистки совести, чем для какого-либо удержания. Я эти мостики проскакивал не задумываясь, как проскакивал их всякий, и, разумеется, знать не знал, что один из них мне ещё сегодня очень крепко запомнится.
Я прикинул, что через Джексон и Батл-Крик к сумеркам как раз выйду на Каламазу, там ночёвка, а во вторник к вечеру, если ничего не стрясётся, буду смотреть на огни Чикаго. График был простой, честный, и ломать его я не собирался. Думать о завтрашнем я себе запретил ещё в Детройте, потому что всё, что можно было продумать, я продумал, а гонять по кругу готовое решение — занятие для людей нервных, к которым я себя не отношу. Так что я просто ехал, смотрел на поля, на сытые дворы, на обгоняемые телеги и редкие встречные грузовички, и пребывал в том приятном пустом состоянии, которое у водителя на долгом перегоне заменяет и отдых, и размышления, а заодно, что немаловажно, бережёт нервы куда лучше любого размышления.
Продержалось оно, как выяснилось, миль двадцать.
Сначала я его услышал. Сзади, издалека, сквозь шорох гравия и собственный мотор, пробился звук, которого на этой дороге быть вроде как не полагалось: ровный, плотный, четырёхтактный голос, слишком гладкий для фермерской тарахтелки и слишком высокий для автомобиля. Я послушал ещё немного и понял, что по мою душу идёт мотоцикл, причём мотоцикл непростой, четырёхцилиндровый, а четыре цилиндра на двух колёсах в этом году означают ровно одно имя: Хендерсон. Машинка ценой в хороший автомобиль, игрушка для тех, у кого хватает папочкиных денег чтобы его купить и не хватает своих мозгов чтобы понять что это вообще-то лодка старины Харона.
Он нагнал меня быстро, этот Хендерсон, и не просто нагнал, а пошёл рядом, вровень с моим левым бортом, чего нормальный человек на гравии делать не станет. Я скосил глаз. Седок был затянут в кожу по всей форме: длинное кожаное пальто, краги, шлем-чепчик с застёгнутыми ушами, очки-консервы, шарф до подбородка. И разглядеть в этом хозяйстве живого человека было, казалось бы, никак невозможно, если бы не одно обстоятельство: из-под очков на меня смотрел оскал. Злорадный, торжествующий, до боли знакомый оскал, который я уже видел однажды в Вашингтоне, на мокром газоне у Лафайет-сквер, и который не перепутал бы теперь ни с каким другим.
Это была мисс Кэтрин Морган собственной персоной, на новеньком Хендерсоне, посреди дороги на Каламазу, и я, увидев её, только и успел подумать, что тесен, как выясняется, не мир, а штат Мичиган, и дорога на запад тут одна на всех.
Она что-то прокричала мне сквозь ветер, и слов я, само собой, не разобрал, да и не рвался, потому что общий смысл читался: узнала. Узнала и машину, тот самый седан, которому проиграла на тест-драйве и из-за которого закатила тогда в салоне представление на весь Вудворд, и теперь, надо полагать, восстанавливала попранную справедливость. Она крутанула ручку, Хендерсон рявкнул всеми четырьмя цилиндрами и пошёл вперёд, обдав меня гравийной крошкой из-под заднего колеса.