Соревноваться я с ней, разумеется, не стал. ВО-первых смысла нет, на пустой дороге такой мотоцикл легко уделает мой Хадсон.
Во-вторых мне было попросту всё равно: у мисс Морган свой крестовый поход, а у меня свои дела, и в моих делах её реванши не значатся. Начиталась, надо думать, про сестёр Ван Бюрен, которые на таких же машинках проехали всю Америку, доказывая, что баба в седле стоит мужика, и теперь догоняла и перегоняла всё, что движется по дороге на Чикаго. Ну и на здоровье.
Ну а в третьихи это главное, это просто опасно, особенно на гравии. Притом для этой дуры, не для меня. Я давлю на все деньги. Она отвечает. Стрелка её спидометра легла вправо, потом камешек какой или не дай бог телега местного фермера. И всё, судья морган утешает миссис Морган у могильного камня с именем дочери.
Врать, впрочем, не буду: вслед я посмотрел, и посмотрел с удовольствием. Галифе, надо признать, сидели на мисс Морган так, что у всей этой скандальной моды на женские штаны обнаруживались весомые аргументы, о которых суфражистки в своих листовках почему-то умалчивают.
Через минуту Хендерсон ушёл за перелесок, звук его растворился, и дорога снова стала моей. Я ещё подумал, что на этом, слава богу, инцидент исчерпан, что дамочка получила свой реванш, запишет его себе в актив и будет вечером рассказывать подругам, как сделала на дороге тот самый наглый Хадсон, и пусть рассказывает, мне не жалко. День, в конце концов, обещал быть тихим, и я намеревался это обещание с него стребовать.
Миль через десять дорога пошла под уклон, в речную долину. Внизу, между голыми ноябрьскими деревьями, блеснула вода, и я ещё с холма разглядел мост: деревянный, на сваях, с дощатым настилом и перилами из бруса, каких на здешних реках сотни. Разглядел я и кое-что ещё.
Хендерсон шёл к мосту, и шёл он слишком быстро для дощатого настила, мокрого после утренней измороси.
Дальше всё уложилось секунды в четыре. Мотоцикл влетел на настил, его повело, рыскнуло раз и другой. Она пыталась выправить, и на сухом, может, и выправила бы, но переднее колесо поймало щель между досками, и руль вырвало у неё из рук. Мотоцикл ударился о перила, брус хрустнул, и это я скорее понял, чем услышал, потому что звук дошёл до меня с опозданием, слабый и деревянный, как будто вдалеке сломали ящик. Тяжёлую машину швырнуло в воду сразу, у ближней сваи, а саму мисс Морган выбросило из седла отдельно и понесло дальше, под средний пролёт, где река шла глубоко и быстро, и в этом, как выяснилось чуть погодя, было её единственное везение за весь день, потому что упади она вместе с мотоциклом в мелковолье у берега — и вытаскивать было бы уже нечего.
Нога сама вдавила газ прежде, чем голова успела что-либо решить. До моста было с полмили, и Хадсон сожрал их махом. Я затормозил его перед настилом, вырулил на обочину, заглушил и выскочил. В перилах зиял пролом со свежей щепой, внизу шла серая быстрая вода, и в этой воде, у второй сваи, темнело что-то кожаное, и это кожаное было ею.
Вниз по откосу я съехал по грязи, юзом, скинув на бегу сперва пальто, а следом и пиджак. Вода ударила так, что перехватило дух, потому что ноябрь есть ноябрь и градусов в реке было пять, не больше, а на такой воде у человека остаётся немного минут, и я это знал точно.
На поверхности её уже не было.Её щёгольское снаряжение, вот это вот множество карманов и ремней мгновенно стало балластом, который и утянул эту дуру в воду и с берега я видел только тёмное пятно под рябью, у самой сваи, куда её прибило течением. Пришлось нырять. Вода была чёрная и мутная, глаза в ней не помогали ничем, так что искал я вслепую, руками, и нащупал сначала волосы, а потом ворот. Тянуть её наверх было без толку, потому что намокшая кожа держала не хуже якоря, а пуговицы под водой закоченевшими пальцами не расстегнёшь. Хорошо ещё, что нож был при мне, в кармане брюк. Я поднырнул второй раз, вспорол пальто от ворота донизу, выдрал её из этой кожаной кишки и вытолкнул наверх, к воздуху, а там уже обхватил поперёк груди и погрёб к отмели, гребя, честно скажу, не столько руками, сколько злостью, потому что руки к тому времени почти ничего не чувствовали.
На гальку я её вынес, положил на спину, и она не дышала.
Лицо у неё было белое, губы серые, а из-под чепчика по виску текла кровь, разбавленная водой до розового. Очки съехали и болтались на ремешке, так что я сорвал их, запрокинул ей голову и вычистил пальцем рот. Потом положил ладонь на грудину, вторую сверху, и пошёл: тридцать нажатий, два вдоха, тридцать, два. Под руками что-то подавалось не так, как надо, слева, похоже, треснуло ребро, а может, и не одно, но об этом будем думать потом, потому что сломанное ребро — это жизнь, а несломанное у утопленницы — это уже статистика. Тридцать. Два. Дорога наверху молчала, и слава богу, что молчала: объяснять случайному фермеру, что именно я делаю с бесчувственной барышней на берегу, было бы сейчас решительно некогда.