Я сел за свободный столик у противоположного окна, взял меню — отпечатанное на плотной бумаге с логотипом Pullman Company — и стал читать. Стейк из вырезки — доллар двадцать пять. Жареный цыпленок девяносто центов. Бараньи отбивные доллар десять. Гарнир, печеный картофель или зеленая фасоль, по двадцать пять центов. Яблочный пирог пятнадцать центов. Кофе десять. Суп из бычьих хвостов тридцать пять центов.
Для сравнения: рабочий на заводе Форда получал пять долларов в день, и полный ужин в пульмановском вагоне-ресторане стоил ему примерно треть дневного заработка. Демократия по-американски, тем более что рабочий с завода Форда в этом вагоне-ресторане оказаться не мог при всем желании, потому что билет в первый класс стоил двадцать два доллара, а это четыре с половиной дня работы.
Я заказал стейк, картофель и кофе. Официант, тоже Джордж, тоже чернокожий, тоже в белоснежной куртке, принял заказ с той же вежливой невозмутимостью, что и его тёзка проводник. Система была отлажена, как хороший механизм: черная прислуга обслуживает белых господ, все улыбаются, все довольны, чаевые капают. Все счастливы и довольны. Именно так устроен это тмаленький мир
Стейк принесли через пятнадцать минут. Прожарка — medium, как я просил. Мясо было хорошим, картофель — горячим, кофе — крепким. Не ресторан на Тверской, само собой, но для кухни, которая умещается в десяти квадратных футах и при этом качается, — более чем достойно. Я ел и смотрел в окно, за которым не было ничего, кроме темноты и редких огней. Где-то там, в этой темноте, лежал Огайо — поля, фермы, маленькие городки, где люди уже легли спать. А я сидел в качающемся вагоне-ресторане, ел стейк за доллар двадцать пять и думал о завтрашней встрече с Гувером и Палмером.
И тут в мои размышления вмешался голос — громкий, тяжёлый, как будто кто-то уронил чугунную сковороду на мраморный пол.
— Эй, ты! Фуллер!
Я поднял глаза. Крупный мужик из-за дальнего столика, тот самый, что пил виски из фляжки, стоял надо мной. Вблизи он выглядел ещё внушительнее. Широкоплечий, с крупными руками рабочего человека, которые странно смотрелись на фоне дорогого костюма и золотых запонок. Лицо тяжёлое, красноватое, с короткими рыжеватыми усами. Глаза маленькие, цепкие, злые. В правой руке та самая фляжка, в которой, судя по запаху, был хороший бурбон. Я узнал его. Да и любой, кто читает газеты Детройта, сделал бы это: Джон Фрэнсис Додж, один из двух братьев Додж, совладелец Dodge Brothers Motor Company, бывший партнёр Генри Форда.
Человек, который начинал механиком и построил автомобильную империю собственными руками — вот этими самыми руками, которые сейчас сжимают фляжку. Тот самый человек, который на судебных слушаниях по делу «Додж против Форда» матерился так, что судебный секретарь отказывался вести протокол, а целая шайка фордовских адвокатов заходилась в истерике и требовала прямо сейчас арестовать Доджа за неуважение к суду.
— Я тебя знаю, мерзавец, — сказал он, наклоняясь ближе, и от него пахнуло виски и сигарным дымом. — Ты тот самый Фуллер из Бюро, который по указке этого старого козла Форда забрал у меня тридцать два лучших человека. Отвечай, сколько он тебе отвалил, а? Сколько заплатил, чтобы ты пришёл на мой завод и арестовал моих мастеров? Говори, пока я не раздавил тебя, как таракана!
Я положил вилку и нож, аккуратно вытер рот салфеткой и посмотрел ему прямо в глаза.
— Добрый вечер, мистер Додж. Присядете?
— Пошёл ты к чёрту со своим добрым вечером! — рявкнул он так, что официант Джордж за стойкой замер с полотенцем в руках. — Отвечай, сколько Генри тебе сунул? Тысячу? Две? Или вы, федералы, теперь за гроши работаете, лишь бы ему угодить?
Я не повысил голоса. Говорил тихо, ровно, как человек, которому некуда торопиться.
— Мистер Додж. Сядьте. Или стойте. Мне всё равно. Но если вы сейчас не заткнётесь и не перестанете орать мне в лицо, я встану и выведу вас отсюда за шиворот. Мне плевать, что вы миллионер. Мне плевать, что здесь люди. Я федеральный агент, и я не позволю пьяному хаму портить мне ужин. Так что-либо садитесь и говорите по делу, либо проваливайте.
Тишина повисла на три секунды. Додж дышал тяжело, ноздри раздувались, лицо налилось кровью. Помощник за его столиком выглядел так, будто хотел раствориться в обшивке вагона. Два других столика тоже притихли — все слышали.
А потом Додж вдруг хмыкнул. Коротко, зло, но с каким-то странным интересом.
— Пьяный хам, говоришь? — Он выпрямился, но не ушёл. — Ладно, щенок. Ладно. У тебя яйца есть, это я вижу. — Он тяжело опустился на стул напротив, поставил фляжку на стол так, что виски плеснуло через край. — Тогда слушай сюда, Фуллер. Тридцать два моих человека. Не бродяги, не лентяи, а мастера. Инструментальщики, модельщики, литейщики первого разряда. Люди, которых я сам растил. Люди, без которых у меня два цеха стоят. У нас горит контракт с полицией Детройта, который мы честно взяли! Честно, а не как твой патрон, раздавая грязные деньги направо и налево! А теперь? Теперь я теряю всё, потому что какой-то поляк с записной книжкой собрал моих лучших ребят в клубе и подсунул вам динамит в подвале.