Дальше пошла бухгалтерия. Пострадавшую записали с моих слов: мисс Кэтрин Морган, город Детройт, дочь федерального судьи Моргана. На слове «судья» сестра за конторкой подняла глаза, и я это отметил: до утра мисс Морган будет лежать не в общей палате. Я попросил немедленно, прямо сейчас, дать телеграмму судье Моргану в Детройт, продиктовал текст в десять слов и выложил на конторку полсотни долларов депозита, сумму, за которую здешняя сиделка горбатится месяца полтора, так что вопрос ухода можно было считать закрытым. Остальные счета, сказал я, покроет судья. Своё имя я оставил в книге, куда его всё равно вписали бы с моих же документов: Роберт Фуллер, Детройт, проездом. Полиции, если ей будет интересно, мотоцикл лежит в реке у моста за Гэйлсбергом, у второй сваи, и пусть забирает как улику по делу о сломанных перилах.
Сидеть у койки и ждать, пока она очнётся, я не собирался. ЗАчем? Кто она мне? Да и у меня дела по важнее чем изображать рыцаря у кровати спасенной принцессы.
Уже в дверях сестра, та самая, с невозмутимым лицом, всё-таки не удержалась:
— А что сказать мисс, когда она спросит, кто её привёз?
— Скажите, что проезжий, — сказал я. — Остальное ей расскажет отец.
И вышел в ноябрьскую темень, к своей машине, от которой шёл пар, как от загнанной лошади.
Глава 20
Из Каламазу, последнего относительно приличного крупного города на моём пути в Чикаго, я выехал затемно, часов около четырёх, с тем расчётом, чтобы попасть в город в разгар рабочего дня и, прежде чем браться за главный пункт всей моей чикагской программы, сначала заскочить в банк — тот самый, где у отца Роба лежала ячейка, которую вместе с несколькими другими вскрыли буквально за пару дней до того, как оригинальный Роберт Фуллер испарился, а на его месте появился я.
Первые часы прошли в темноте, а с рассветом дорога принялась баловать меня разнообразием, и я, катя на запад, отчего-то всё думал о Меченом, о Михаил Сергеече Горбачёве. Юго-запад Мичигана оказался самым настоящим садом, землёй фруктов и винограда, причём виноградников здесь было и вправду очень много, и даже сейчас, в ноябре, когда всё стояло голое и прибранное на зиму, по крепким дворам да хозяйству было видно, что люди тут не бедствуют. А мысли о Горбачёве пришли мне в голову потому, что вот-вот уже подписанные бумаги пойдут в ход и в свои права вступит один из самых идиотских законов в истории, если не всего человечества, то этой страны уж точно: Его Величество Сухой Закон.
Ведь когда у нас решили устроить нечто похожее, вся эта красота, виноградники да и часть фруктовых садов, пошла под топор, и результат известен. Нет, я не стану утверждать, будто антиалкогольная кампания Горбачёва в одиночку стала могильщиком Советского Союза, но, как говорится, всякое лыко в строку, и кто его знает, как оно обернулось бы, снижай мы потребление нормальными способами, а не нашим любимым — тащить и не пущать.
Этой стране, впрочем, в ближайшие годы тоже достанется, и достанется крепко. Не думаю, правда, что здесь возьмутся вырубать виноградники: до такого маразма тут по идее не опустятся. Но что западный Мичиган от этой затеи тряхнёт, и тряхнёт основательно, сомнений у меня не было, так что здешние шпалеры доживали, судя по всему, свои последние спокойные деньки.
Ближе к полудню пейзаж сменился, сады с виноградниками пошли на убыль, и я оказался в Индиане, причём дорога, что любопытно, испортилась резко: стоило пересечь границу штата, как скорость тут же упала. Вместо привычных тридцати пяти, а местами и всех сорока пяти миль в час я поплёлся на двадцати пяти, дай бог на тридцати, а там дорога и вовсе превратилась в сплошной песок. Шла она вдоль южного берега озера, и дюнный песок обратил приличную мичиганскую дорогу в самую настоящую грунтовку — пусть хорошо накатанную, но грунтовку.
Даже странно: по сути ведь это межштатная трасса, дорога из мировой столицы автомобилестроения прямо в Чикаго, а под колёсами тянется этакое. Но дело, скорее всего, в самой Индиане. В Мичигане автомобильные короли, понятно, следят, чтобы с дорогами был порядок: машинам ведь надо где-то ездить. В Иллинойсе, я так думаю, тоже всё в порядке — денег в будущей гангстерской столице хватает. А тут самая настоящая провинция.
И города Гэри, Уайтинг, Хаммонд, при всём их промышленном размахе, оказались дороге под стать. Вроде бы и Стандард Ойл тут, и сталь льют, а общее впечатление всё это оставило у меня очень и очень странное — будто угодил я в лучшие традиции советских всесоюзных строек, где сперва в чистом поле поднимают завод, а уж вокруг него, по остаточному принципу, город. И вот этот принцип, при котором цеха — главное, а рабочие как-нибудь потом, резко контрастировал со всем, что я думал о Соединённых Штатах. Понятное дело, на дворе всего лишь тысяча девятьсот девятнадцатый, но реальность, как оно обычно и бывает, оказалась куда приземлённее моих фантазий, а заодно, что приятно, и куда интереснее.