Граница с Иллинойсом прошла так же незаметно, как перед тем мичиганская, разве что в обратную сторону: за Хаммондом дорога вдруг вспомнила, что она всё-таки дорога, под колёсами снова легло что-то твёрдое, и я поневоле повеселел. Радость, правда, вышла недолгой, потому что Саут-Чикаго, куда я въехал, оказался прямым продолжением всё того же Калюмета, только теперь на иллинойсской земле: те же заводские заборы, те же трубы, те же сталелитейные дворы, что дымили тут над озером ничуть не скромнее гэрских.
А потом заводы наконец отступили, пошёл нескончаемый жилой Саут-Сайд, улица за улицей одинаковых домишек, и на смену угольной гари да нефтяному чаду явился дух совсем иного рода, который в этом городе не спутаешь ни с чем: запахло бойнями. Знаменитые чикагские скотобойни, свинобойня и мясник на весь белый свет, гнали свой запах на много миль вокруг, деться от него было решительно некуда, и я, катя мимо, невольно припомнил, что читал про здешние порядки ещё в той, прежней жизни, и порадовался, что еду мимо, а не тружусь внутри.
За бойнями Саут-Сайд стал понемногу обрастать настоящим городом: дома пошли выше и солиднее, толчея на улицах загустела, и впереди, за путаницей путей и мостов, встал наконец сам Чикаго — тот самый, с чёрными коробками небоскрёбов, которые при дневном свете смотрелись не так нагло, как смотрелись бы в темноте, но всё равно внушительно. К центру я пробивался в общем городском потоке, где трамваи, грузовики, извозчики, редкие ещё конные фургоны и такие же, как я, замученные дорогой машины перли, гудели и толкались, никуда особо не спеша, так что по каменным улицам я полз едва ли быстрее, чем давеча по индианскому песку, зато уже без всякого риска засесть.
К банку я, впрочем, соваться сразу не стал. Время подходило к обеду, с раннего утра я ничего не ел, как-то аппетита не было, а теперь он не просто появился, а стал зверским.
Являться на деловой разговор голодным и злым — последнее дело, тем более что и торопиться было особо некуда: рабочий день в разгаре, банк до вечера никуда не денется. Приткнув Хадсон неподалёку от нужного мне угла Ла-Саль и Адамс, я прошёлся немного по Адамс-стрит и почти сразу набрёл на то, что искал: приземистое немецкое заведение с чьей-то фамилией на вывеске, из-за дверей которого тянуло жареным.
Внутри было ровно то, что я и ожидал: тёмное дерево, латунь, крепкий дух пива, табака и жареного мяса, вышколенные официанты в длинных фартуках и почти сплошь мужская публика, где никому не было дела до соседа. Фамилия на вывеске, какой-то Берхофф, мне ничего не говорила, и знать я, понятное дело, не мог, что заведению этому предстоит пережить и своего хозяина, и сухой закон, и добрую сотню лет в придачу; для меня это был просто удачно подвернувшийся кабак, где можно сесть в углу и пообедать. Я занял столик, и подошедший официант, из тех, что заказ держат в голове и в блокнот не заглядывают, принял его в одну минуту.
Принесли мне добрый кусок жареного мяса, которое здесь, при таком-то соседстве с бойнями, было, надо думать, дешевле хлеба, и кружку пива к нему. Мясо не подвело, а вот пиво меня насмешило: какое-то мобилизационное, честное слово. От пива одно название. Ни вкуса, ни запаха. Даже странно, что в таком месте, ресторанчик-то неплохой, подают такую гадость.
Ну а когда тарелку унесли, я попросил свежую газету, и официант принёс мне Chicago Tribune, ещё липкую от типографской краски.
Я развернул её без всякой задней мысли, просто скоротать время над кофе, и лениво повёл глазами по полосам: политика, Европа, реклама автомобилей, реклама пилюль от всех хворей разом. Перевернул. И на внутренней полосе, среди мелких извещений, наткнулся на слово, которое у меня за последние недели обросло собственным весом: Лемберг, Львов если по-нормальному.
Это был некролог. Скончался, писала газета, уважаемый в городе человек, бизнесмен и жертвователь, много лет при делах здешней общины, родом из Лемберга. Похороны в четверг, проститься приглашаются родные и друзья.