Что делает солдат с тем, кто стреляет ему в спину? Он не пишет прошений в комитеты и не ждёт разбирательства. Он поворачивается и делает то, что должно, и делает быстро, потому что перед ним фронт и ждать ему некогда.
Пришлось быть суровыми. Мы этого не стыдимся и стыдиться не намерены. Тот, кто в такие дни и в таком городе сохраняет чистые руки, сохраняет их ценою чужих голов, и цену эту платят не он и не дети его.
Нам возразят, что суровость наша обрушилась и на тех, кто не стрелял. Мы ответим так, как отвечает всякий солдат: когда в тебя бьют из окна, ты не спрашиваешь у дома, все ли жильцы его согласны с тем, кто засел на чердаке. Так было во всех городах и во все века, и не нам, беднейшему и битому народу, читать по этому предмету наставления от тех, кто сам жёг и вешал по всей Европе двести лет кряду.
И если Европа сегодня ещё стоит, если она ещё смеет называть себя христианской и если в Чикаго можно спокойно вести детей к обедне, — то не в последнюю очередь потому, что в ноябре восемнадцатого года нашлись люди, готовые запачкать руки ради спасения того, что чище их рук. Историю пишут не в перчатках, панове. Её пишут теми руками, какие есть.
Он приехал за море, чтобы увести отсюда новых — таких же мальчиков, каких водил тогда, только выросших уже здесь, под американским небом, и не знающих ещё, что их ждёт. Он их не увёл.
Его убили за то же самое, за что он воевал. Рука, положившая машину под наш дом, знала, кого кладёт: не купцов, не лавочников, не случайных прохожих, а тех, кто уже однажды встал у неё на пути и собирался встать снова. И если кто-нибудь ещё сомневается, чья это рука и откуда она тянется, пусть перечитает написанное выше и пусть подумает как следует.
Спите, панове. Америка вас не забудет, а мы ей напомним, если забудет.
Я перечитал это место дважды, и не потому, что оно меня чем-то поразило, а потому, что польский мой хромает и в двух оборотах я не был уверен. Полез в словарь. Всё оказалось ровно так, как я и понял с первого раза: и про подворотни, и про лавки, и про чистые руки, которые сохраняются ценою чужих голов.
Ай, молодца, пан редактор. Ай, хорошо написал. От души, с чувством, ничего не утаил.
Я сложил газету, допил кофе и пошёл работать, потому что до конца дня надо было закрыть три рапорта, а рапорты, в отличие от панегириков, сами себя не пишут.
За ту же неделю всплыли и те двое, которых чикагская полиция держала в неразысканных, и всплыли громко. Первым — Стефан Смальский, банкир, миллионер, первый человек в Национальном департаменте, тот самый, кто эти проводы задумал, оплатил и открывал речью. Хоронили его отдельно, в среду, и хоронили так, что все прочие похороны разом перед этим померкли: на два часа закрыли движение по Милуоки-авеню, служили три епископа, венков было столько, что их везли отдельной подводой. Вторым — мистер Дж. Р. Фэйрклот, чиновник продовольственной администрации, ведавший польским направлением помощи, оказавшийся на ужине по приглашению покойного Смальского и, судя по всему, ради того же, ради чего чиновники ходят на такие ужины во все времена. Его увезли в Огайо, к родне, и написали о нём три строки.
А седьмого числа полыхнуло.
Началось это, как я понял позже, в Нью-Йорке, а до нас докатилось по телеграфу и легло в Detroit Free Press на вторую полосу, откуда всякий желающий мог прочесть по-английски то, что неделей раньше было напечатано по-польски и, как надеялся пан редактор, по-польски и осталось.
«ОЧИЩЕНИЕ» ЛЬВОВА: ЧИКАГСКАЯ ГАЗЕТА ХВАЛИТСЯ ТЕМ, ЧТО ВАШИНГТОН НАЗВАЛ ВЫМЫСЛОМ
Еврейские организации требуют пересмотра выводов миссии Моргентау. В основание требования положены собственные слова польской печати. Представление направлено государственному секретарю и в сенатский комитет.
Американский еврейский конгресс совместно с Американским еврейским комитетом обратились вчера к государственному секретарю с представлением, копии которого разосланы в редакции газет и членам сенатского комитета по иностранным делам.