Я пил кофе и смотрел в окно. Небо было низкое, серое, максимально неприятное, под стать этому городу, который мне сразу не понравился.
Вашингтон был не похож на Детройт так, как не похожа канцелярия на фабрику. В Детройте утром пахло машинным маслом, углём и речной сыростью с Руж-ривер, и по улицам шли люди в рабочих куртках и кепках, с жестяными коробками для ланча. Здесь утром пахло лошадиным навозом и типографской краской, и по тротуарам шли мужчины в серых костюмах и котелках, каждый при портфеле, каждый при зонте на случай октябрьской погоды, и все они двигались быстрой, целеустремлённой походкой людей, которые точно знают, зачем проснулись: чиновники, помощники чиновников, секретари помощников. Город бумаги, честолюбия и карьерных расчётов, город, который ничего не производит, кроме законов и неприятностей.
Вроде бы и нельзя обойтись без таких вот городов. Бюрократия как ни крути нужна, убери её, и всё развалится. Но всё равно всё это крапивное семя меня всегда раздражало. И какая ирония, что теперь я по сути один из них. Агент Бюро — это тот же чиновник, бумажный человек, если разобраться. То, что у меня под мышкой кобура с пистолетом, а в Детройте скучает мой маузер, дела не меняет.
За окном проехал автомобиль с открытым верхом, полный молодых людей с плакатами: «BAN THE REDS», «AMERICA FIRST», «DEPORT THEM ALL». Один размахивал маленьким флагом, и они ехали в сторону Лафайет-сквер. Мальчишка-газетчик на углу кричал что-то про забастовку шахтёров, но его голос тонул в шуме улицы.
Октябрь девятнадцатого года. Стальная забастовка набирала обороты, угольная вот-вот должна была начаться, бостонская полиция бастовала месяц назад, а в июне кто-то подложил бомбу к дому генерального прокурора Палмера, того самого, к которому я собирался после Гувера. Америка нервничала, и нервничала так, как нервничает большое, сильное, не привыкшее к страху существо: громко, злобно и не разбирая, в кого бить.
Впрочем, мне до этого не было дела, тем более что через два часа мне предстояло сидеть перед двадцатичетырёхлетним юристом, который знал обо мне очень и очень многое. Ни за что не поверю, чтобы у педанта Гувера на шустрого парня из Детройта не была заведена очередная подробнейшая карточка. Это просто невозможно.
Я допил кофе, оставил на столе шестьдесят центов с чаевыми, подхватил портфель и вышел.
Такси я решил не брать. До Министерства юстиции, по моим прикидкам, было минут двадцать пешком по Пенсильвания-авеню, потом свернуть на Вермонт-авеню и дальше к Кей-стрит. Время позволяло, а пройтись по незнакомому городу ногами было привычкой, от которой я не отказывался никогда, потому что город, который ты видел из окна автомобиля, и город, через который ты прошёл, являются двумя совершенно разными городами. В одном ты просто зритель, а в другом уже хотя бы знаешь, где повернуть.
Пенсильвания-авеню оказалась шире, чем я представлял, и торжественнее, хотя под серым октябрьским небом торжественность выглядела скорее угрюмой. Деревья вдоль тротуаров уже начали терять листву, и жёлтые листья лежали на мостовой между конскими яблоками и колеями от автомобильных шин, прилипая к подошвам. Пахло мокрой землёй, лошадьми и угольным дымом из печных труб, а от газетного лотка на углу тянуло свежей типографской краской, острой и кисловатой, как уксус. По левой стороне тянулся ряд федеральных зданий с тем невозмутимым фасадным достоинством, которое буквально кричит тебе: ты маленький человечек, букашка, а мы — государство.
Я шёл и прокручивал в голове тезисы доклада. Хронология операции «Хэмтрамк», состав задержанных, вещественные доказательства. Гуверу надо дать точность. Если спросит про Ковальского, говорить: исчез, местонахождение неизвестно, и точка. Не лезть вперёд. Посмотреть, какие вопросы задаст, и по вопросам понять, что он уже знает. А дальше действовать по обстоятельствам.
Нервы были на месте, руки не дрожали, голова работала ясно и чётко, и вообще, если бы не Кольт в кобуре, я бы мог сойти за рядового вашингтонского чиновника на утренней прогулке. Даже портфель у меня в руке вполне соответствовал имиджу. Впрочем, с нервами у Кузнецова всегда была одна и та же история: чем спокойнее себя чувствуешь, тем вернее сигнал, что подсознание чего-то недоговаривает. Ну а когда идёшь на встречу с человеком, который через пятнадцать лет станет самым могущественным чиновником в стране и который уже сейчас знает про тебя больше, чем ты хотел бы, — тут полное спокойствие является признаком либо мудрости, либо глупости, и я предпочитал не выяснять, какой из двух вариантов мой. Только чиновники шли в одну сторону, а я в другую, и чем ближе к Лафайет-сквер, тем больше попадалось людей, которые шли не с портфелями, а с плакатами.