Она подошла чуть ближе. Стала протирать подоконник. Привычное движение, привычная поза — сгорбленная спина, опущенная голова. Невидимка.
— … три недели. Может, месяц… — голос доктора.
— … привести собаку… — голос Фуллера.
— … в воскресенье, часам к двум… калитка с Монро-стрит… не заперта… не больше получаса…
Ядвига протирала подоконник.
Фуллер попрощался с доктором, развернулся и пошёл к лестнице. Снова мимо Ядвиги. Снова не глянув. Она слышала, как он спускается — уверенные, ровные шаги. Потом хлопнула входная дверь.
Ядвига стояла у подоконника. Тряпка в руке капала на пол грязной карболовой водой.
За окном было видно улицу. Фуллер вышел на крыльцо, постоял секунду на солнце, потом пошёл к автомобилю. Новый, блестящий. Тёмно-синий. Красивая машина. Дорогая.
Он сел за руль, завёл мотор и уехал.
Ядвига смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
Смена закончилась в восемь.
Ядвига сняла фартук, повесила в шкафчик в подвале. Вымыла руки — долго, тщательно, хотя от карболки они и так были чище, чем у любого доктора. Надела пальто — старое, перелицованное, но ещё крепкое. Повязала платок. Вышла через чёрный ход, на задний двор. Тот самый дворик, про который говорил доктор. Скамейки, два дерева, калитка на Монро-стрит.
Ядвига остановилась и посмотрела на калитку. Деревянная, невысокая. Не заперта. С улицы видно скамейки, видно окна первого этажа. Тихое место. Спокойное.
В воскресенье, в два часа, он придёт сюда. С собакой.
С собакой.
Ядвига вышла через калитку на Монро-стрит и пошла на запад. Закат окрашивал кирпичные стены домов в рыжий цвет. Фонари ещё не зажглись. Трамвай прогрохотал по Грасиот-авеню, и Ядвига перешла пути, пропустив запоздалую телегу с углём.
Дорога до Хэмтрамка заняла сорок минут пешком.
Она шла и думала. Не злилась, не проклинала. Просто шла и думала.
Марек был хорошим мальчиком. Его все любили. Он был её отрадой, её гордостью. Её надеждой. Надеждой на то, что здесь, в Америке, в их новом доме, они обретут счастье и покой. Марек найдёт себе хорошую жену, у них появятся дети, и всё будет очень и очень хорошо. Он же сильный и умный. Хороший сын, который обязательно будет хорошим мужем и, как подобает настоящему мужчине, обеспечит и жену с детьми, и мать. По-другому просто не могло быть.
Но он связался с людьми Возняка. Станислав Возняк — дальний родственник, троюродный брат покойного мужа Ядвиги. Бандит. Настоящий бандит. Рэкет, контрабанда, запугивание лавочников в Хэмтрамке. Марек стал его правой рукой, стал ездить с ними. Ещё и кузена за собой потянул, Юзефа — теперь его мать каждый день льёт слёзы на могиле.
Ядвига говорила — они не слушали. Просила, плакала — парни только отмахивались.
А потом брат Стася попал в больницу из-за того, что подрался в баре с каким-то солдатом, вернувшимся из Европы. Два мужчины подрались в баре из-за девушки. Обычное дело.
Но Возняк решил, что не может просто так оставить то, что кто-то избил его брата. И поехал вместе с Мареком и Юзефом отомстить.
То, что случилось дальше, Ядвига узнала на следующее утро. Пришёл сосед, Тадеуш. Снял шапку, стоял в дверях и не мог сказать. Она всё поняла по его лицу.
Марек, её Марек, больше никогда не вернётся домой.
Вернее, в то место, которое разом прекратило быть домом.
Хэмтрамк встретил её привычно: деревянные дома, узкие улицы, запах жареного лука и кислой капусты из открытых окон. Костёл Святого Флориана на углу — серая каменная громада, куда Ядвига ходила каждое воскресенье. Вывески на двух языках — польском и английском. Мясная лавка Ковальского, пекарня Мазуров, парикмахерская с выцветшим красно-белым столбиком у двери.
Дом, который ей был нужен, стоял на Комор-стрит. Одноэтажный, обшитый вагонкой, с крошечным палисадником и покосившимся крыльцом. На верёвке во дворе сохло бельё.
Ядвига поднялась на крыльцо и постучала.
Открыл Войцех, дядя Станислава Возняка. Невысокий, коренастый, лет пятидесяти. Лицо грубое, нос сломан. Маленькие тёмные глаза смотрели настороженно. За его спиной, в тусклом свете керосиновой лампы, сидели ещё двое мужчин за столом. Карты, бутылка, стаканы.
— Пани Ядвига? — Войцех удивился. — Что-то случилось?
— Впусти меня, Войцех. Разговор есть.
Он посторонился. Ядвига вошла. Комната маленькая, тёмная, накурено. Те двое за столом подняли головы — Генрик и Кшиштоф, оба из людей покойного Станислава. Генрик — длинный, жилистый, с усами. Кшиштоф — молодой, лет двадцати двух, белобрысый, со шрамом на подбородке.