— Пани Ядвига, — Генрик привстал. — Присядьте.
Она не села. Стояла посреди комнаты, руки сложены на животе. Маленькая, худая женщина в старом пальто и платке. Пятьдесят лет, но выглядела на шестьдесят пять.
— Я знаю, где он бывает, — сказала она. — Тот, кто убил моего Марека и твоего Стася.
Тишина. Генрик медленно опустился обратно на стул.
— Фуллер? — тихо спросил Войцех.
— Фуллер. Роберт Фуллер. Он приходил сегодня в больницу, где я работаю. Навещал старуху из дома напротив бара. Ту самую, с собакой.
— Собакой? — не понял Кшиштоф.
— Собакой, — повторила Ядвига, и в её голосе появилось что-то, от чего Кшиштоф отвёл глаза. — Он прострелил собаке ухо, когда убивали наших мальчиков. И теперь ходит к этой старухе, извиняется. За собаку. Цветы ей носит. Розы.
Она помолчала.
— Три наших мальчика лежат в земле. А он собачке косточки даёт и гуляет с ней.
— Он придёт снова, — продолжила Ядвига. — В следующее воскресенье. В два часа дня. Приведёт эту собаку в больничный двор. Дворик на Монро-стрит, за зданием. Калитка не заперта. Он будет там полчаса. Один. С собакой.
Она посмотрела на Войцеха. Прямо в глаза.
— Ты заменил отца своему племяннику Стасю, а моего Марека помнишь ещё младенцем. Что ты сделаешь, Войцех? Ты мужчина или крыса?
Войцех молчал долго. Потом ответил:
— Спасибо, Ядвига. Мы всё сделаем.
Она не ответила. Вышла на крыльцо. Спустилась по ступеням.
Шла домой по тёмной Комор-стрит. Фонарей не было — Хэмтрамк экономил на электричестве. Только свет из окон и лунный отблеск на мокрой мостовой.
Пришла домой — чтоб он провалился. На стене над кроватью распятие и фотография: она с Мареком, Краков, 1910 год.
Ядвига разделась. Легла на кровать. Не помолилась — впервые за всю жизнь. Лежала на спине, глаза открыты, смотрела в потолок.
В темноте за окном залаяла собака. Чёртова собака.
Пани Ядвига поняла, что теперь она ненавидит не только американцев, но ещё и собак.
И очень надеялась, что хотя бы парочка из них получат то, что заслужили.
Глава 20
Следующее воскресенье, день, когда мне нужно было навестить миссис Билл, выдалось ясным и холодным.
Вообще, осень в Детройте, вернее вот эта её часть, очень эфеектная. Это время, когда клёны горят золотом и багрянцем, воздух пахнет дымом и палой листвой, а по утрам на траве серебрится иней. Красиво! Настолько красиво, что даже у меня, человека не склонного к сантиментам, что-то ёкнуло внутри, когда я вышел на крыльцо и вдохнул этот октябрьский воздух.
А потом, прямо сразу вслед за вот этой секундой восторга природой, у меня переключился режим. И я понял, что вот это вот всё — все эти багряные клёны, листва, иней и прочее — это здесь красиво. В моём богатом и благополучном районе. А в большей части Детройта октябрь — это просто октябрь. Это просто очередной месяц, в котором трубы, бесчисленные заводские трубы этого индустриального сердца Америки, всё так же чадят.
Тысячи и тысячи уставших уже с утра рабочих идут по своим цехам строить как свою личную скромную американскую мечту, так и общенациональный рай. И большая часть их усилий в результате конвертируется не в ростбиф и свежий хлеб на столе у этих самых рабочих, а в звонкую монету.
Ну или в приятный любому человеку шелест вечнозеленых бумажек с улыбающимися или серьезными портретами ныне мёртвых президентов и прочих политиков типа Гамильтона.
Когда эти мысли промелькнули у меня в голове, я ухмыльнулся. Что-то меня на какую-то околокоммунистическую риторику потянуло. Прям как будто бы перед выходом на эту прогулку я прочитал ещё не написанную «Одноэтажную Америку» Ильфа и Петрова. Надо вот эти игры разума как-то держать в узде, потому что не пристало агенту Бюро сомневаться в том, что он делает.
Прогулка закончилась достаточно быстро. Рекс обошёл свои владения, отметился у каждого второго столба. Царственно проигнорировал котов, кошек и собак. Поздоровался с местной красоткой, девочкой-пуделем, и вернулся домой с видом монарха, завершившего обход территории.
На кухне меня уже ждал завтрак. Сегодня это была яичница с ветчиной, свежий хлеб, масло, кофе. Кофе, к слову, у Милицы получался отменный. Она варила его по-сербски. Именно так. Моя экономка называла кофе по-турецки кофе по-сербски. Видимо, национальная гордость не позволяла использовать правильное название. Но в любом случае — гуща на дне турки и аромат такой, что хоть вывеску вешай на двери моего дома: «Кафана пани Милицы. Лучший кофе к западу от Стамбула».