После «Сокола» группы разъехались по адресам.
Тридцать два адреса означали тридцать две точки на карте Хэмтрамка и окрестностей, и в каждую из этих точек нужно было приехать, вломиться в дверь и вытащить из постели человека, чьё имя было аккуратно записано учительским почерком в записной книжке Ковальского. Работа не сложная, но муторная, и ночь обещала быть длинной.
Мы с Коксом попали во вторую группу и получили десять адресов. С нами ехали четверо детройтских полицейских во главе с сержантом Хиггинсом и двое прикомандированных, один из Хайленд-Парка и один из Дирборна. Грэнтэм сидел в замыкающей машине и за всю дорогу не произнёс ни слова.
Ночной Хэмтрамк выглядел ровно так, как и положено выглядеть рабочему пригороду за полночь. Темно, тихо, где-то за три квартала лаяла собака, из кривой водосточной трубы капала вода, и весь район пропах углём и кислой капустой. Люди спали, потому что завтра к шести на смену, а смена на Додже — это не прогулка по набережной.
Работали мы быстро, конвейером. Генри Форд оценил бы нашу производительность.
Подъехали, вышли, Хиггинс постучал в дверь, объявил полицию и ордер. Щёлкнул замок, на пороге появился заспанный мужик в подштанниках, Хиггинс надел на него наручники, посадил в машину, и мы поехали на следующий адрес. Потом на следующий. Потом ещё на один. Процедура повторялась с однообразием, которое к четвёртому адресу стало почти гипнотическим.
Реагировали фигуранты по-разному, но в целом предсказуемо. На втором адресе мужик — здоровенный кузнец с ладонями размером с чугунную сковородку — сел на стул, положил руки на колени и заявил, что никуда не пойдёт, потому что он ничего плохого не сделал. Поднимали его вчетвером, и весил он, судя по усилиям полицейских, как годовалый бычок. На четвёртом адресе другой фигурант, наоборот, молча вытянул руки перед собой и пошёл к выходу раньше, чем его попросили, видимо рассудив, что чем быстрее это закончится, тем лучше. На рятом адресе третий попытался выскочить через окно в одном исподнем и был пойман Хиггинсом в палисаднике среди капустных грядок, причём зрелище полуголого поляка, барахтающегося в ботве, было начисто лишено героизма, зато не лишено определённого комизма.
На шестом адресе нам попалось расширение программы. В записной книжке Ковальского значился один человек, а в доме помимо фигуранта обнаружился его шурин, который только вчера приехал из Чикаго и имел несчастье заночевать не в том месте. Шурин возмущался по-английски почти без акцента, размахивал свидетельством о натурализации и обещал натравить на нас такого адвоката, что мы все будем ходить без штанов до конца своих дней. Его возмущение было принято к сведению и зафиксировано в протоколе, а сам он зафиксирован в наручниках. Адвокат в ночную программу не входил.
По ходу дела я обратил внимание на то, как работает Грэнтэм. Детройтские полицейские обыскивали дома аккуратно и профессионально: открывали шкафы, проверяли ящики, заглядывали под кровати, и если нужно было сдвинуть мебель, то сдвигали, а не переворачивали. Грэнтэм обыскивал иначе. На третьем адресе он вывернул ящик комода на пол, хотя в двух шагах стоял стол, на который содержимое можно было просто выложить. На пятом он отодвинул хозяйку, которая загораживала проход к шкафу, причём отодвинул не рукой, а плечом, походя, как отодвигают мебель. Хиггинс на него покосился, но промолчал. Ночь длинная, нервы у всех на взводе, и никому не хотелось устраивать разборки между своими посреди операции. Да и какие разборки: мужик грубоват, ну так он из Дирборна, там народ простой, на церемонии не разменивается.
Я отметил это для себя и продолжил работать. Хотя какая это работа, мы же агенты Бюро, формально нас тут нет. Незримые тени будущего всесильного ФБР, не более.
К полуночи наша группа обработала восемь адресов. Четырнадцать задержанных вместо восьми по списку, потому что помимо фигурантов мы забирали и тех, кто оказался в доме и не мог внятно объяснить по-английски, кто он такой и что здесь делает. Принцип простой и проверенный: бери всех, а разбираться будем потом, в федеральном здании, при дневном свете и с чашкой кофе.
Девятый адрес стал той точкой в которой рутинная и в чём-то даже скучная ночь закончилась и всё пошло через задницу.
Лемтке-стрит, дом двадцать два. В записной книжке Ковальского напротив этого адреса стояло: «Марек Войцеховский, сборочный цех, Dodge Main, регулярно посещает собрания».
Нужный нам двухэтажный деревянный дом стоял в ряду таких же домов, обшитых вагонкой, с палисадниками и калитками. Окна были тёмные, люди спали. Ничем не примечательное жилище ничем не примечательного рабочего, каких на этой улице стояло штук двадцать если не больше