Аркам смотрел, как она бинтует порез, как уверенно скользят ее пальцы, тонкие, все еще перевитые золотыми цепочками. Знала, как остановить кровь, какие таблетки убьют заразу, даже пули вынимать умела. Миоре было семь, когда пришлые забрали ее к себе на архипелаг, и там она провела одиннадцать лет. Служила в поддержке и на фронте успела побывать, но не любила рассказывать об этом. А потом Миору вернули сюда, на родной остров, и совет старейшин признал ее достойным сосудом для богини. На праздничном собрании почетные места занимали чужаки в военной форме, улыбались, поздравляли Миору. Но за каждым их словом Аркаму слышалась невысказанная мысль: «Раз уж вам нужна жрица, пусть это будет та, которую выбрали мы, наша воспитанница».
Вместо настоящей.
– Придется ждать, пока само заживет. – Миора закрепила повязку и отпустила его ладонь. – Эти ритуальные раны магией не вылечить.
Аркам поднял глаза, но она уже отвернулась, встала. Размотала дорожное покрывало, сняла венец – освобожденные волосы упали черной волной. Принялась расстегивать браслеты, и тут Аркам заметил, какими усталыми и изломанными стали ее движения.
– Ты почувствовала? – тихо спросил он.
Миора обернулась, кивнула. Взгляд у нее был растерянный, далекий, а губы – всегда яркие, будто окрашенные зарей – теперь потеряли цвет. Даже золотистый загар побледнел. Сколько сил она отдала, пока пела для прихожан? Жалость кольнула сердце, Аркам хотел заговорить, но не нашел слов.
– Такое мощное эхо. – Голос Миоры звучал спокойно, не выдавал усталость. – Со стороны архипелага или с большой земли за проливом. Что это, Аркам?
Он зажмурился, пытаясь вспомнить чужой след, отблеск беспощадной силы. Теперь ее было уже не различить.
– Оружие, – проговорил он наконец. – Магическое оружие.
– Нет, не может быть, даже когда на фронте очень сильную магию применяют, здесь ничего не слышно, и… – Миора замолкла и тут же добавила: – Сейчас должны передавать сводки, нужно включить!
Ее шаги затихли в глубине дома.
Миора так ясно чувствует, так далеко слышит, почему же не может ощутить прикосновение богини? Аркам спрашивал себя об этом снова и снова и не находил ответов. Его наставник, прежний жрец, объяснял: «Ей нужно открыться Заре, отдать себя без остатка, тогда она станет поющей струной на ветру, лампадой с божественным светом». Это было три года назад, в день свадьбы Аркама и Миоры, накануне посвящения. А потом наставник поднялся в горы, ушел в последнее отшельничество. Больше не мог помочь советом.
С тех пор ничего не изменилось. Миора пела на обрядах, благословляла собравшихся, но тратила лишь свою силу, говорила лишь своим голосом. Аркам знал, – если бы она поверила и потянулась к богине, та озарила бы ее изнутри. Но любой ритуал оставался для Миоры представлением, а прихожане – доверчивыми зрителями.
Из-за стены донесся хруст помех, обрывки музыки, долгие гудки позывных и снова помехи. Аркам почувствовал, как разрастается тревога, подползает к горлу, не дает дышать. Приемник всегда был настроен на одну станцию. Та вещала с архипелага, рассказывала о боях, и, что бы там ни творилось, голоса дикторов оставались сдержанными, ровными, а треск и шорохи налетали лишь во время грозы. Может, просто сломалось радио, замкнулись диковинные провода и цепи?
Аркам поднялся, толкнул полуприкрытую дверь.
Радио работало. Свет-камни и лампы сияли в огромном коробе, мерцали за стеклянной шкалой. Отблески ложились на руки Миоры. Она – босая, в наспех накинутой домашней одежде – сидела на полу перед приемником, крутила колесо настройки, щелкала потрескавшимися желтыми клавишами. Аркам опустился рядом.
Стрелка бегала по шкале, замирала у каждой цифры, возле названия каждого острова. Динамик то хрипел и кашлял, то окатывал беззвучной пустотой. Аркам уже хотел перехватить пальцы Миоры, сказать: «Хватит, попробуем позже», и тут приемник заговорил.
– … сохранять спокойствие. Сведения уточняются, пока что известно…
Слова прерывались свистящим скрипом, тонули и выныривали. Аркам подался вперед, невольно стиснул ладонь Миоры.
– ...урон по предварительным подсчетам…
Аркам слышал, как колотится ее пульс и как грохочет собственное сердце. Рассказ диктора медленно обретал смысл, рисовал страшную картину.